Станислав Гагарин – Мясной Бор. В 2 томах. Том 2. Книга третья: Время умирать (страница 13)

Слушать Власова было интересно, но Антюфеев едва не ерзал от нетерпения на табуретке, так хотелось спросить о собственной судьбе.

– Доложи обстановку, Антюфеев, – вдруг строгим голосом приказал генерал. Иван Михайлович доложил, что обстановка хуже некуда.

– Не у тебя одного такая, – снова по-домашнему проворчал Власов. – Вся армия в похожем состоянии. Проход у Мясного Бора почти закрыт, только формально мы не окружены полностью. В штаб фронта летаем… Две армии обеспечивают нашу связь с Большой землей, а результата никакого. Не только не расширили проход у Мясного Бора, но и удержать его не смогли.

Власов помотал головой, будто отгоняя надоедливую муху.

– Наша армия получила директиву фронта, – снова официально заговорил командарм. – Будет выходить из мешка на волховский плацдарм. Бывшая ваша дивизия, полковник, отходит последней в арьергарде. Но эти заботы для вас уже в прошлом. – Власов усмехнулся и пристально посмотрел на Ивана Михайловича. Тот растерянно глядел на генерала. – Поздравляю, для вас все кончилось. Муки выхода из окружения, а дело это, поверьте мне, хлопотное, испытывать не придется. Есть указание фронта, полковник… Вы назначены заместителем командарма Пятьдесят второй армии. Словом, едете к генералу Яковлеву. Отправим самолетом в следующую ночь. Еще раз поздравляю!

«А ведь я вроде крысы, – с тоской подумал Антюфеев, – бегу отсюда, как с тонущего корабля…»

Никакой вины за ним не было, а чувствовал себя Иван Михайлович гадко, так, будто предал товарищей по дивизии.

– Разрешите сказать, товарищ командующий? – выдавил он глухо. Власов удивленно глянул на маленького полковника, поправил очки.

– Говори, – разрешил он.

– Разрешите остаться! – умоляющим голосом произнес Антюфеев.

– Не понял, – повел бровью генерал Власов.

– Спасибо за доверие, но сейчас не могу… Как же товарищей бросить?! Ведь я привел дивизию сюда, с января вместе воюем с немцем, и вдруг… Меня, значит, самолетом, а дивизия в болоте сиди? Дозвольте обождать, товарищ командарм?.. Хочу со всеми выйти.

Ответить Власов не успел, в блиндаж вошел Зуев. Его Иван Михайлович прежде тоже не видел, но знал по рассказам: молодой, подтянутый, красивый, одним словом, комиссар.

Иван Васильевич вопросительно глянул на полковника, тот встал, представился. Фамилию и звание назвал, а про должность промолчал, он с ней уже некоторым образом расстался.

Зуев стиснул руку Ивану Михайловичу, посмотрел улыбчиво, дескать, знаю про такого, наслышан о делах.

– Ты полюбуйся на этого героя, Иван Васильевич, – заговорил Власов, показывая на Антюфеева. Махнул рукой: садитесь, дескать. Присели к столу. – Полковник сдал дивизию начштаба, а на Большую землю лететь не хочет. Не могу товарищей, мол, бросать… Ходатайствует оставить его в дивизии до выхода армии на плацдарм. Таково, говорит, мое желание… Что будем делать?

– Доброе желание, – улыбнулся Зуев и лукаво подмигнул гостю. У Антюфеева отлегло чуточку от сердца.

– А приказ фронта? – подыграл Власов, и по тону, каким он спросил это, Антюфеев понял, что обоим по нутру его протест.

– Туда мы наше мнение сообщим, – продолжая улыбаться и хитро поглядывая на Ивана Михайловича, не возьмет ли слова обратно, проговорил Зуев. – И добавим: просьбу комдива поддерживаем, оставьте его у нас до выхода Второй ударной.

– Годится? – спросил Власов.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – во весь голос рявкнул радостный Антюфеев.

– Голос у тебя, полковник, не по росту, – заметил Власов. – Значит, надо к голосу и званье подгонять? А вообще-то, полководцы все, как правило, туго растут.

Пока запрашивали штаб фронта, хозяин Антюфеева не отпускал. А тот как на иголках сидел, ждал, как решат его судьбу в Малой Вишере. Зуев же все про настроение бойцов выспрашивал, как продовольствие распределяют, что с воздуха и по огненной дороге через Долину Смерти идет, про немецкие призывы сдаваться, про их листовки и реакцию на них красноармейцев.

Антюфеев рассказал, как однажды немцы, зная о голодном пайке русских, буханки хлеба на штыках над бруствером подняли и кричат: «Иди сюда, иван, таких буханок у нас пропасть!» Бойцы из полка Сульдина подобрались заранее поближе к их траншеям и, когда те с хлебом забавлялись, взяли их с двух сторон врукопашную. Выбили с позиции, забрали в плен с пяток солдат и хлебные буханки.

– На всех, кто был в бою, распределили, а половину отдали в медсанбат, – рассказывал комдив. – Одну буханку мне принесли, с цифрой на горбушке: «1937». Пять лет хранили…

– Такой хлеб я видел, – сообщил Зуев. – Еще зимой трофеи брали. В Москву отправили экспертам, пусть знают, как немцы хлеб готовили к войне.

– Буханку-то себе оставил? – подмигнул Власов полковнику.

Тот недоуменно посмотрел на командарма, потом до него дошло, и Антюфеев покраснел.

– Как можно, – пробормотал он. – Раненым отдал…

– Не обижайтесь, Иван Михайлович, – мягко произнес Зуев. – Андрей Андреевич пошутил…

– А разве он этого не понял? – удивился Власов. – Значит, устал воевать наш славный Антюфеев, если чувство юмора подрастерял. Ничего, скоро отдохнем, силы накопим и начнем ломать супостата.

Ответ из штаба фронта гласил: полковника Антюфеева до выхода Второй ударной оставить в прежней должности.

18

21 мая 1942 года, в семнадцать часов двадцать минут, Ставка Верховного Главнокомандования передала в Малую Вишеру директиву для генерала Хозина. В директиве подчеркивалось, что главная и ближайшая задача для войск волховской группы войск Ленинградского фронта – отвод Второй ударной армии. Предписывалось, прочно прикрывшись на рубеже Ольховские Хутора – Тигода от атак противника с запада, ударом главных сил армии в восточном направлении с одновременным встречным ударом Пятьдесят девятой армии уничтожить немецкие войска в выступе Приютино – Спасская Полнеть.

В указаниях Ставки подчеркивалось: не допустить, чтобы противник соединил чудовскую и новгородскую группировки, ибо это означало бы полное окружение Второй ударной.

Командование группы армий «Север» до сих пор пока не подозревало о намерениях русских. В оценке обстановки, которую составил штаб в начале мая, говорилось, что советские войска будут придерживаться прежней тактики: стремиться раздвинуть коридор, связывающий Вторую ударную с главными силами, атаковать изнутри волховского мешка и давить на Любань со стороны Погостья.

Когда генерала Федюнинского отозвали в Москву, Пятьдесят четвертую армию принял генерал-майор Сухомлин. Изучив обстановку и выслушав точку зрения начальника штаба армии Березинского, Сухомлин боевым состоянием армии весьма удручился. Почти все ее дивизии были измотаны непрерывными боями, люди устали так, что валились с ног. А тут еще весенняя слякоть, она и везде-то несподручна для войны, в этих же местах губительна. Дороги превратились в километры вязкой грязи. Снаряды и продукты доставляли на руках за двадцать – тридцать километров.

Генерал Сухомлин ясно представлял: ситуация, увы, не для активных действий. Но… По ту сторону Октябрьской железной дороги ждала помощи Вторая ударная, ей было еще труднее. Штаб фронта нажимал на Сухомлина: только вперед! Он повздыхал-повздыхал, потом усилил гвардейцев Гагена, и 4-й стрелковый корпус нанес удар на Липовик. С отчаянной решимостью рванулись бойцы в атаку, и им удалось вклиниться в оборону противника.

Этот успех, хотя был он довольно незначительным, показался немцам совсем некстати. Поначалу они ввели в сражение одну пехотную и одну танковую дивизии, завязали бои с тем, чтобы остановить наступление Гагена. А вскоре перебросили на этот участок фронта еще две дивизии.

Сбив темп атак, противник и сам принялся активно огрызаться. Сначала ротой или двумя бросался останавливать гвардейцев, завязывая встречные бои, потом стал переходить в наступление уже полками. Корпус Гагена остановился, а кое-где и отошел, дав возможность противнику выпрямить в ряде мест линию фронта.

Тогда генерал Хозин приказал снять корпус с передовой. Отважных гагенцев отводили на пополнение в тыл. А остальные части должны были начать инженерные работы по всей линии фронта, перейти к обороне.

19

Из Берлина в «Вольфшанце» Гитлер вернулся 24 мая, пробыв в столице рейха три дня. Здесь он наскоро решил ряд проблем, связанных с форсированным выпуском новых танков, продовольственной программой, пересмотром режима работы военной промышленности и пополнением резервной армии новобранцами весеннего призыва. Фюрер торопился в ставку, чтобы лично убедиться в начавшемся триумфе операции «Блау». Он знал уже, что вчера был закрыт изюмский котел, и хотя русские активно контратакуют внешний обвод окружения, сочетая эти удары с попытками прорваться изнутри, судьба трех русских армий предрешена. Еще немного – и дивизии вермахта устремятся к Волге и на Кавказ.

Особенно радовала Гитлера так удачно завершившаяся крымская кампания. Шутка ли – полтораста тысяч одних только пленных! Не считая огромного количества боевой техники, оружия, снаряжения, которые бросили на полуострове русские, в панике переправляясь через Керченский пролив.

Продолжавший держаться Севастополь фюрера уже не беспокоил. Его падение – вопрос времени. А тогда можно снять армию Манштейна и перебросить ее к Петербургу, и к осени он, фюрер, раздавит этот ненавистный город. Из вчерашней сводки, полученной им еще в Берлине, Гитлер знал: на севере наступило затишье. Русские прекратили атаки против 2-го армейского корпуса, перешли к обороне в районе Погостья и готовятся отвести войска из волховского котла. Надо принять меры к тому, чтобы не дать им безнаказанно уйти, хотя эта операция теперь носит уже частный характер. Главное сейчас происходит на юге.