Станислав Гагарин – Мясной Бор. В 2 томах. Том 2. Книга третья: Время умирать (страница 15)

– Мало оценили, мандрилы, – проворчал комдив. – Я им куда как больше ущерба причинил…

– Это точно, – согласился Зуев. – Ты посмотри, тут и про нынешние дела есть. Вот послушай: «Артиллеристы и снайперы, гранатометчики и пулеметчики Лапшова истребили за время боев более восьми тысяч немецких солдат и офицеров, подбили и захватили пятьдесят орудий разного калибра, в том числе шестнадцать тяжелых, уничтожили двенадцать танков, тридцать автомашин и тягачей. Зенитчики-лапшовцы имеют на счету двадцать пять сбитых немецких самолетов. В числе захваченных лапшовцами трофеев три миллиона патронов, сто повозок, склад с боеприпасами, двести километров телефонного кабеля, пятнадцать раций, сто тридцать велосипедов и мотоциклов…» Возьми на память, – протянул он газету. – Тут еще пишут, что ты немцев бьешь их снарядами.

– Верно пишут, – ухмыльнулся комдив. – До сих пор бью… А что делать, если своих не хватает. И вот эту оружию таскаю… – Он похлопал по магазину-рожку немецкого пистолета-пулемета, который висел у него на шее. – Намекал мне наш комиссар, получается, мол, что пропагандируешь как бы оружие врага, – продолжал он. – Да я не согласился. Удобная штука, я ее заместо нагана теперь держу. У вас нет возражений, товарищ член Военного совета?

– Носи, – махнул Зуев. – Что с тобой, Афанасий Васильевич, поделаешь…

Было что-то в Лапшове от взрослого ребенка, и комиссар это понимал. «Такими прежде святые были, – думал Зуев, когда торжественно вручал полковнику Золотую Звезду. – А в Гражданскую из них Чапаевы выходили, из подобных людей».

За ужином по случаю награды комдив показал Зуеву старую фотографию, в шестнадцатом году сделанную. Фуражка набекрень, лычки старшего унтера на погонах, бравые, задорные усы, брови вразлет, веточка сирени в петле гимнастерки на груди и три Георгиевских креста над левым карманом. Кавалер!

…В середине мая пришла на фронт другая весть: товарищ Сталин постановление Совнаркома подписал, по которому стал полковник Лапшов генерал-майором.

21

– Толпа любит, когда вождь не просит у нее, а требует, – сказал Гитлер. – Она уважает силу, а сильный берет сам то, что принадлежит ему по праву избранности. Мышление так называемой народной массы и действие ее определяются куда меньше трезвым размышлением, нежели эмоциональным ощущением. Поэтому наши идеологические службы должны обращаться в первую очередь к чувству народа, а уже потом и в куда меньшей степени к его рассудку. И не бойтесь лгать во имя высшей цели! Она всегда оправдывает средства… Чем больше лжи, чем величественнее она, тем скорее и бесповоротнее поверят в нее ваши подопечные. И всегда усиливайте это направление той безоговорочной, наглой, односторонней тупостью, с которой сочиненная вами ложь преподносится.

Мир – это бездна, в которой исчезают одно за другим целые поколения. Тогда что же является главной ценностью окружающей нас Вселенной? Что есть безусловное? Сама жизнь, которая есть миф и, будучи таковой, нуждается в постоянном приукрашивании, потому-то ложь и неизбежна.

Не случайно, – продолжал фюрер поучительным тоном, – великий Ницше подчеркивал: жизнь есть условие познания, а заблуждение есть условие жизни… Мы должны любить заблуждение и лелеять его – оно материнское лоно познавания. Человек живет в мире фантазий, измышлений, ложно понятых ценностей. Все это так. Но я поправил бы Ницше одним соображением.

Да, заблуждение для всех, кроме тех, кто этим заблуждением управляет. Далеко не всем дано понять, в чем подспудная цель фюрера. Да… Но Ницше совершенно прав, когда утверждает: люди по природе не равны. Любое равенство – уродство. Ведь оно только помогает выжить слабому, а это ведет к вырождению. Все слабые и неудачники должны погибнуть: таково первое положение нашей любви к людям. И мы должны им помочь в этом! Природа не знает пощады, жизнь жестока и беспощадна. Овца существует для того, чтобы ею насытился беспощадный к слабым германский волк!

Гитлер ударно завершил фразу, почти выкрикнув слова «дойчес вульф», и неожиданно смолк. Наступившую паузу никто не смел нарушить, а фюрер как-то сразу обмяк, уронил подбородок на грудь, смотрел отсутствующим взглядом в стол.

«О чем это я? – вяло спросил себя Гитлер. – При чем тут овца и германский волк? Сталин… Вот кто меня подсознательно беспокоил! Пока я тут безмятежно говорю с друзьями, вероломный и непредсказуемый кавказец затевает очередную коварную хитрость. Нельзя так расслабляться! Вождь Германии обязан всегда быть начеку…» Самому себе страшился Гитлер признаться, какой мистический ужас вызывает у него тот человек. Фюрер не верил ни в бога ни в черта, но Сталина полагал некоей третьей, роковой силой.

Вслух он сказал:

– Роммель готовится наступать от Эль-Газалы к Эль-Аламейну. И это хорошо. Но мне хотелось бы узнать обстановку на восточном фронте. Вы готовы, Гальдер?

– Да, мой фюрер.

– Сейчас мы перейдем в оперативную комнату, – набирающим силу голосом проговорил Гитлер, не вставая, тем не менее, со стула. – Там мне обо всем и доложите, Гальдер. И потом… Не пора ли перебраться в новую ставку, генерал? Фюрер обязан быть там, где дерутся его ландзеры.

– Полковник Цильберг доложил мне вчера, что новая штаб-квартира в Виннице готова.

Ждем вашего приказа, экселенц.

Такое обращение к вождю согласно нормам партийной морали не употреблялось, но в устах Гальдера оно звучало как обращение к генералу более высокого ранга, и ефрейтору Гитлеру импонировало вполне.

– Хорошо, – сказал Гитлер и удовлетворенно кивнул. – Я назначу день отъезда. – Он приподнялся со стула и оглядел уже стоявших соратников по его борьбе.

– Сегодня Троица, – напомнил Гитлер. – Мы отнюдь не религиозны, но чтим этот день как народный праздник. Надо соблюдать немецкие обычаи, товарищи, но обязательно наполнять их партийным, национал-социалистским содержанием. Устроим в честь Троицы ужин.

Гитлер откровенно улыбнулся. Он радовался поводу заказать личному кондитеру грандиозный торт.

22

Командующего фронтом Хозина ободряло то обстоятельство, что Ставка без обиняков согласилась на отвод Второй ударной и на переход армии Сухомлина к жесткой обороне. С погостьевским направлением все ясно. Там надлежало ждать лучших времен. Теперь отвести войска генерала Власова к Мясному Бору и забыть о том, что он, генерал Хозин, не только не пробился к Ленинграду, но и не сумел взять Любань.

А как быть с тем, что дал Верховному слово? Выходит, обманул? Можно и помягче: ввел в заблуждение, не оправдал доверия, подвел, переоценил себя, не разобрался в обстановке… Все равно плохо, хуже некуда.

«Товарища Сталина нельзя обманывать… Товарища Сталина нельзя обманывать…» Дикая и бесспорная по смыслу фраза рефреном звучала в сознании Хозина в эти майские дни. Он остановил уже наступление Пятьдесят четвертой армии, но почему-то медлил с отводом Второй ударной, будто нарочно давая немцам время окончательно разобраться в обстановке, разгадать намерения русских и предпринять маневр освободившимися в районе Погостья частями.

Только 18 мая, через четыре дня после получения разрешения об отводе, командующий фронтом связался со штабом армии и узнал, что отвод может быть начат не ранее 22 мая – не готовы транспортные коммуникации к новым рубежам.

– Почему же вы так долго тянете с дорогой? – довольно резким тоном спросил Михаил Семенович у Власова.

– Нам приходится делать дорогу из сплошного настила бревен, – ответил генерал-лейтенант. – И на большое расстояние… Ведут строительство только два дорожных батальона неполного состава. Никак не справляются.

– С таким сроком согласиться не можем, – возразил Хозин. – Обстоятельства против нас. Они требуют форсировать строительство дороги. Почему вы надеетесь только на дорожные батальоны? У вас много тыловых учреждений. Немедленно мобилизуйте их! Надо к исходу 20 мая дорогу закончить… Действуйте решительно и энергично!

Из Малой Вишеры положение, в котором находилась Вторая ударная, казалось не столь трагическим. Легко было отсюда говорить о тыловиках, которых уже давно поставили в строй, на место выбывших воинов. На шее армии висело также огромное количество тяжелораненых бойцов и командиров. Их не сумели вывезти по санному пути, постоянные бои увеличивали число страдающих обитателей медсанбатов и госпиталей.

Но генерал Хозин судил обо всем по сводкам. Во Вторую ударную он так ни разу и не выбрался, собственными глазами увидеть болотный ад, в котором находилась армия, не удосужился.

Конечно, уже с наступлением весны все силы надо было бросить на ремонт старых транспортных связей и строительство новых путей. Это хорошо, что построили узкоколейку. Но одним концом дорога упиралась в район, до которого надо было еще добраться тем частям, что веером расположились на большом пространстве.

Во все периоды Любанской операции инженерное обеспечение армии было организовано из рук вон плохо. Саперные и дорожные батальоны никогда не были укомплектованы по штатам, особенно не хватало транспорта и специальных машин, дороги строили вручную. Можно упрекнуть, разумеется, и командование, оно могло использовать на строительстве и другие технические части, вообще пораньше заняться путями-дорогами, ведь приказ о том был отдан фронтом еще в марте.