Станислав Федотов – Ближние соседи (страница 17)

Вот дьявол косоглазый! Всё просекает! Как же быть?! Как быть?!

И опять он догадался или почувствовал её состояние.

– Понимаю: ты полгода имела почти полную свободу, а теперь опять под конвой. Тяжело! Хорошо, поступим так: я уеду через два дня, и эти два дня ты будешь без охраны. Поняла? Два дня.

Он сказал про два дня с таким нажимом, что она поняла: делай, что сможешь. Он не мог её забрать с собой (как будто она об этом мечтала!), но не хотел и оставлять заместителю; не имел права и отпустить на свободу: всё-таки военнопленная. Но шанс давал!

И она этот шанс использовала. Нет, она не побежала прямиком в мастерскую Сюймина, это было бы слишком неразумно: мало ли что задумал Кавасима, вдруг его шанс – всего лишь уловка для поимки тех, кто возьмётся ей помогать. У Марьяны с Сюймином был уговор: если она придёт на шичан в русской одежде, то бишь в широкой юбке и казачке[11], голоушая[12] – значит, надо срочно бежать. И если в ответ жёлтый бумажный фонарик над входом в мастерскую сменят на красный, нужно постараться незаметно добраться до фанзы, где будет ждать Цзинь. Она знает, что делать.

Всё прошло как нельзя лучше, если, конечно, не считать сердечную боль от расставания с Кэтсеро. Ребёнок лежал запелёнутый в кроватке, когда она наклонилась поцеловать его на прощанье. Увидев мать, он вдруг улыбнулся – в первый раз! – но тут же нахмурил тёмные бровки, белое личико сморщилось, из-под чёрных длинных ресничек выползли две слезинки. Но не заплакал, а только всхлипнул. Он вообще плакал очень редко. «Настоящий самурай!» – так радостно говорил Кавасима. Марьяна поцеловала его и, сдерживая слёзы, выбежала из дома.

Она прогулялась по шичану, увидела красный фонарик и, незаметно озираясь, нет ли слежки, пришла к нужной фанзе. Цзинь встретила её не радостно, но радушно, сразу посадила пить чай и выбирать подходящее ченсан[13].

– Русские разве носят ченсан? – спросила Марьяна.

– А ты будешь китаянкой, – скупо улыбнулась Цзинь и выложила на стол коробку с красками и кисточками.

– Ну, подруга, как меня ни раскрашивай, сразу разоблачат, – возразила Марьяна. – Да и поспешать надобно.

– Мы пойдём в сумерках, так что никто тебя не разглядит. Вечером к Мукдену идёт рабочий поезд, уедешь на нём.

– Я по-китайски не говорю. Кто-нибудь спросит, а я ни бе, ни ме.

– Изображай глухонемую. Я бы тебя проводила до Мукдена, но Сяопин…

– Нетнет, – заторопилась Марьяна, – ребёнка не оставляй. Доберусь.

– Добираться тебе до Харбина. На Бульварном проспекте в трёхэтажном доме купца Чурина наша квартира, на двери табличка «Инженер Василий Иванович Вагранов». Я тебе дам ключи. Живи там, пока мы не вернёмся. Устройся на работу, найди себе друга…

Разговаривая, Цзинь одновременно работала с красками и кистями; прикосновения кисточек были легки, словно прохладный ветерок обдувал щёки Марьяны, а в небольшом зеркале она видела, как постепенно превращается в красивую китаянку.

– Да ты просто волшебница! – восхитилась она, когда Цзинь закончила. И обеспокоилась: – А красивой быть не опасно? К тебе японцы не пристают?

– Я как-то не подумала, – огорчилась Цзинь. – Редко выхожу. Конечно, обращают внимание, но пристают мало. А тебя я сейчас подправлю.

Она снова взялась за кисти и краски.

– А где Сяосун? – вдруг спросила Марьяна. – Я его видела на шичане с каким-то юношей.

– С каким юношей? – неожиданно смутилась Цзинь и покраснела.

– Ну, не знаю. Красивый такой паренек, только волосы странные, как будто наполовину седые.

– Аа, это Дэ Чаншунь. Они с Сяопином уехали на север. Брат собирался устроиться на КВЖД и Чаншуня с собой позвал. Он же нам как брат.

– Как брат, говоришь? – рассмеялась Марьяна. – То-то ты заалела, будто мак по весне.

– Хватит болтать! – ещё больше раскраснелась Цзинь. – Пора идти, солнце вот-вот зайдёт. На поезд опоздаешь.

– А кто с Сяопином посидит? Где, кстати, он? Совсем не слыхать.

– У соседей играет. И дедушка скоро вернётся, приглядит. – Цзинь помолчала и как бы невзначай поинтересовалась: – А твой малыш… тебе не жалко его отдавать?

Глаза Марьяны блеснули и наполнились слезами.

– Он не мой, – глухо сказала она.

Цзинь уловила затаённую боль и заторопилась исправить неловкость:

– Да, чуть не забыла… Вот тебе ключи от квартиры. Помнишь табличку?

– Помню. «Инженер Василий Иванович Вагранов»… Кто он тебе?

– Мужем был. Погиб в бою. Мне о нём Фёдор Кузьмич рассказал. Вместе воевали.

– Федя? Братанчик[14] мой! Лет десять с ним не виделись! Господи, как всё переплелось!

– Какой же он тебе братанчик? Он – Саяпин, ты – Шлыкова. Даже не кровные.

– Ну, словно братанчик. Он с Ариной, сестрой моей старшей, и я возле них, девка малая, сосунок. Они со мной как с дитём своим возились, вот и довозились: Аринка в шестнадцать лет девку родила. Только жила та девчоночка недолго, всего-то года полтора, от горячки померла. Аринка неделю выла, почернела вся, маманя сказывала… – Марьяна вдруг всхлипнула.

– Пошли, пошли, пока не опоздали. Время не ждёт. И не плачь, а то краска смоется. И станешь снова русской и совсем некрасивой.

Они вышли в тёплые сумерки и оказались лицом к лицу с Сюймином.

– В городе облава, – сказал старик, и, словно в подтверждение, неподалёку раздалось несколько выстрелов. – Кого-то ловят. Торопитесь, паровоз уже дал первый свисток.

– Спасибо вам! – Марьяна обняла Сюймина. – Век не забуду!

– Когда к кому-то привяжешься, всегда есть риск, что потом будешь плакать, – пробормотал старик. – Великий Учитель, как всегда, прав.

До станции было примерно полверсты, и часть пути пролегала через пустошь. Цзинь и Марьяна шли быстрым шагом, почти бежали и преодолели уже больше половины расстояния, когда позади послышался тяжёлый топот и крики, а затем и выстрелы.

– Японцы, – зло сказала Марьяна. – Требуют остановиться.

– Я поняла, – тяжело дыша откликнулась Цзинь. – А у нас и защититься нечем.

– Посмотрим…

Марьяна оглянулась. Их догоняли два солдата и офицер. Мицуоки, узнала Марьяна, этого только не хватало. Уж не её ли ловят? Она совсем забыла, что Цзинь сделала из неё малосимпатичную пожилую китаянку, одетую в балахон ченсан, под которым осталась её обычная одежда, и на всякий случай нащупала рифлёную рукоятку бельгийского браунинга, засунутого за пояс юбки. Револьвер она «позаимствовала» у Кавасимы.

Преследователи снова что-то прокричали, затем раздались выстрелы. Пули просвистели над головами женщин. Они остановились. Японцы подбежали и заступили им дорогу. Мицуоки подошёл спокойно, посветил фонариком в лица, спросил по-китайски:

– Кто такие? Куда бежите?

– На поезд спешим, – затараторила Цзинь. – Уже два свистка было, опаздываем. Я – Ван Цзинь, дочь сапожника с шичана, а это – моя глухонемая тётка из Ляонина, отец попросил меня доставить её домой.

Марьяна таращилась на лейтенанта, пытаясь изобразить глуповатую глухонемую, но, видно, перестаралась. Мицуоки стал приглядываться, протянул руку в лайковой перчатке, желая дотронуться до лица китаянки. Марьяна инстинктивно отпрянула, и лейтенант её узнал по зелёным глазам. У китаянок таких глаз не бывает.

– О, какая рыбка попалась! – засмеялся он. – Капитан будет доволен.

Это были его последние слова. Марьяна выстрелила ему в живот, потом двумя пулями уложила солдат, четвёртую послала в голову Мицуоки, для надёжности.

– Бежим! – Она схватила Цзинь за руку и потащила, невзирая на её машинальное сопротивление.

Они успели к самому отходу. Цзинь попросила рабочих китайцев, едущих до Мукдена, присмотреть за глухонемой тёткой. Те пообещали.

Цзинь обняла Марьяну, шепнула:

– Ты просто сумасшедшая. Жди меня в Харбине.

Примерно месяц Павел и Дмитрий провели у китайцев, куда их переправил старый казак Роман Богданов. В общем, до той поры, пока полиция в Благовещенске не перестала их искать. Дознаватели приходили, само собой, и к Саяпиным, и к бабушке Тане, не оставили без внимания и артель грузчиков во главе с Финогеном. Еленку подвергли допросу с пристрастием: мол, как так не знаешь, чем муж занимается, с кем встречается, где по вечерам пропадает и куда собирался отъехать. Еленка отвечала-отвечала, а потом бузу устроила: мол, она приехала к отцу-матери повидаться да внука показать, а ей житья не дают. Раскричалась так, что малой поддержал её заливистым рёвом и вынудил настырного дознавателя убираться подобру-поздорову.

На китайской стороне их принял, к удивлённой радости Дмитрия, его старый знакомый Лю Чжэнь. Оказалось, после разгрома ихэтуаней Лю не стал возвращаться на стройку дороги, а вернулся туда, откуда отправился на КВЖД – в свой цзунцзу, который представлял из себя сельский сяохаоцзы[15], в понимании казаков – хутор.

Но вернулся Лю к родному очагу по совершенно особой причине. Будучи в Харбине, он познакомился с русским агрономом Прикащиковым, который приехал в Маньчжурию ещё в 1898 году для сельскохозяйственного обследования и увидел, что при хорошем климате и благодатных землях тут нет ни фруктовых деревьев, ни ягодников, ни хороших овощей. Даже картофель и тот, оказывается, китайским крестьянам не известен. Прикащиков выписал из Европы семена и саженцы и начал выращивать сам, а затем и распространять по краю огородные культуры, плодово-ягодные кустарники и деревья. И всё стало прекрасно расти и приносить плоды. А китайцам только покажи – крестьяне быстро подхватили начинание, и Лю Чжэнь решил не отставать. На участке его цзунцзу и картофель, и арбузы уже приносили хороший урожай, и виноград обещал не подкачать.