Станислав Черняк – Мы, Николай II. Годы 1914-… (страница 24)

Глава 90

Все дни нашего нахождения в Сараево были похожи на водевиль с чередующимися выходами актёров, отрепетированными репликами и бесконечными переодеваниями. Когда переговоры практически подошли к концу, было решено именно Николая II оставить настоящим императором, и это было абсолютно честно и справедливо, а меня официально объявить доселе непубличным двойником, который наконец был явлен свету.

Версия эта вызвала большой переполох и неподдельное удивление среди нашего ближайшего окружения, что приводило к ненужным слухам и сплетням. И ладно — Сараево, но ведь по возвращении на Родину, подобное могло очень сильно повредить и нам обоим, и России-матушке в целом.

Признаюсь, несколько раз я малодушно умолял Распутина отправиться вместе со мной к временно́й дыре и отправить меня в моё истинное время. Надо сказать, что отношения наши с Григорием Ефимовичем в последние дни заметно улучшились, ибо он пришёл к выводу, что я был далеко не самым худшим монархом в эти годы. Особенно сильное впечатление на него произвела книга Радзинского.

— Заманили, сволочи. Опоили. Пирожные с цианидом подсунули. Так всего этого мало им оказалось — ещё и пристрелили. Ну, доберусь я до Москвы, Феликсу точно несдобровать.

— Григорий Ефимович, всё это было в прошлой версии событий. Возможно, при другом раскладе и Юсупов поведёт себя совершенно иначе.

— Ага! Вместо цианида опоит цикутой. Нет, если уж злодей — при любом раскладе злодей. Но как я не увидел, как не остерёгся…

— За Юсуповым можно установить наблюдение, да и его английский любовник-пособник под стражей, так что волноваться особо не стоит. Куда больше меня волнует реакция Аликс.

— А меня как раз это меньше всего волнует. Наложу чары — ничего и не поймёт. А там несколько дней — и всё окончательно войдёт в своё русло.

— Эх, эти слова да Богу в уши.

— Не богохульствуй, Николай Ляксандрович, — теперь Распутин один на один стал называть меня именно так, — помолись лучше крепко. А насчёт возвращения в своё время пока погоди. Слаб наш царь-батюшка, он аки младенец, шутка ли — 18 годков из жизни выпали.

— На мой взгляд, он догоняет меня семимильными шагами.

— Догоняет, но, скажем честно, никогда не перегонит.

— С какого это перепугу, Григорий Ефимович, ты комплименты раздавать надумал?

— Это не комплимент, это факт! — сурово отрезал Распутин. — Он — дитя своего времени, а ты — своего. Ты больше видел, читал, пробовал. А мы что? Окромя вот этой книжки ничего о будущем не знаем.

— Григорий Ефимович, я уже и так многое поменял, может, и хватит, а то как бы не переборщить.

— Кашу маслом не испортишь, — хитро улыбнулся Распутин, — побудь ещё годок с царём, а потом самолично постараюсь тебя отправить обратно.

Признаюсь — грешным делом я сам не раз пытался в магическом месте осуществить перемещение, но без дара Распутина или каких-то определённых молитв это оказалось невозможным.

На всю жизнь в мою память врезался наш прощальный разговор с Черчиллем. Он перед отъездом в Англию попросил организовать встречу тет-а-тет, и мы увиделись в одном из небольших кафе в центре Сараево. Не помню — ни что мы ели, ни что выпивали, зато навсегда запомнил наш разговор.

— Николай Александрович, я не знаю точно, что произошло, — посасывая очередную сигару, промолвил Уинстон, — но у меня последние дни складывается ощущение, что я общаюсь с двумя разными Николаями Романовыми.

— Возможно, даёт знать о себе некоторое переутомление?

— Ну уж нет, увольте, я здоров как бык. И прошу — прекратите делать из меня дурака. Я очень внимательно наблюдаю за вами обоими, и вот, что скажу — лично Вы какой-то более современный, гибкий, свободный, а Ваш коллега — сомневающийся и зажатый.

— Оставьте, это один я, только иногда — уставший, чаще — бодрый, порой — сомневающийся…

— Что ж, если Вам так будет угодно, но запомните главное — у великих империй не может быть двух государей. История, развернувшаяся на моих глазах, запутанная и странная, но поверьте умному и опытному политику — власть нельзя отдавать, за неё нужно бороться, иначе непременно погибнешь.

После этого разговора я долго размышлял — а что, если мне каким бы то ни было образом, мягко скажем, нейтрализовать истинного императора и продолжить свои бесконечные реформы и преобразования? Заточить в Петропавловскую крепость, повторив историю с несчастным Иоанном Антоновичем, либо отрубить голову, обвинив в измене, как в известных арабских сказках.

— Колян, да ты никак за трон решил бороться, — усмехнулся мой внутренний голос. — Не выдержал ты, получается, испытания медными трубами и готов идти на подлог и подтасовки, только бы усидеть на троне до тех пор, пока не вынесут ногами вперёд.

Нет, это был не мой путь. Какие ещё варианты оставались — пистолет к виску и нажать на курок? Но кто знает — насколько прочна нить, связывающая наши судьбы с Николаем Александровичем Романовым. А вдруг этой пулей я повлияю и на его жизнь, а значит — и на жизнь всей страны.

Когда я заглянул к Николаю Александровичу, тот зубрил очередной учебник. На этот раз — по русской истории за период 1896–1914 годов. Судя по всему, чтение данной книги подходило к концу. Увидев меня, он отложил книгу и, как мне показалось, вздохнул с преувеличенной печалью.

— Хоть назад в твоё время отправляйся, эко ловко ты всё смог перекроить. Ленина нет, Сталин — видный поэт, Столыпин доводит до ума намеченные реформы… а знаешь, мне кажется, что что бы я ни делал, ты меня будешь бесконечно заслонять.

— Никоим образом, Ваше Величество. Мои мысли нынче о другом — устал я за эти годы, мне нужен покой. Я долго размышлял — трон меня не прельщает, возможно, потому что я никогда не боролся и не мечтал о нём, это был некий джекпот судьбы, хотя по мне — это скорее наказание Господне, нежели награда. Я готов побыть ещё некоторое время здесь, но давай договоримся — не больше года…

Глава 91

Говорят — сердце любящей женщины не обманешь. Раньше я соглашался с этим утверждением, но Аликс на моих глазах уже дважды его опровергла. Первый раз — когда в момент коронации 1896 года вместо её истинного супруга рядом оказался некий проходимец, то бишь я, а второй раз — по возвращении нашей делегации из Сараево, кинувшись обнимать и целовать истинного Николая Второго. Наверное, размышлял я в этот момент, есть некие истины, которые невозможно изменить или нарушить. Недаром в сказках всегда побеждает любовь. А что же я? Наверное, здесь как раз тот случай, когда по усам текло, а в рот не попало.

Стоит, правда, отметить, что я постарался максимально изменить свою внешность — подстригся, сбрил усы и бороду. Да, я по-прежнему напоминал супруга Аликс, но уже не так явно. А потому она лишь взглянула на меня, и продолжила обнимать своего истинного благоверного. Хотя кто теперь истинный, а кто пришлый — как говорится, сам чёрт не разберёт, дети-то в этой версии истории были от меня, правда находился я в самые ответственные моменты в теле Николая.

Не знаю, возможно, на ситуацию повлиял и Распутин, стоявший рядом и что-то еле слышно шептавший. В любом случае — первое из двух моих опасений, к счастью, не подтвердилось.

А вот с Соединёнными Штатами Америки было куда сложнее. Несмотря на все миролюбивые заявления Вудро Вильсона, звучавшие в предшествующие годы, потенциальное создание Соединённых Штатов Европы было воспринято им в штыки. Его шотландско-ирландская кровь буквально закипала от мысли, что на планете возникает новое надгосударственное образование, способное поколебать мощь вверенной ему державы.

Вудро Вильсон, будучи истинным представителем Демократической партии США, в 1912 году был избран во многом благодаря воле случая. Республиканцы тогда не смогли определиться с единым кандидатом, в результате на выборы от них пошёл Уильям Тафт, а второй кандидат — Теодор Рузвельт — порвал отношения с Тафтом и Республиканской партией и создал собственную Прогрессивную партию. Помимо того, 30 октября 1912 года умер вице-президент США Джеймс Шерман, оставив в итоге Тафта не только без кандидата в вице-президенты, но и без шансов на победу.

Итогом возмущений Вудро Вильсона стало объявление войны всем участникам нового Европейского объединения. Правда, к счастью, война получилась вялой и малозначительной. Было несколько столкновений американского и английского флотов в Атлантическом океане, неожиданный прорыв десятка кораблей американского флота в Средиземное море с последующим обстрелом Марселя, что привело к гибели большого количества горожан, но всё это не шло ни в какое сравнение с теми потенциальными потерями в Первой мировой войне, которые нам удалось предотвратить.

Кончилось всё весьма комедийно. США начала XX века, возможно, и были не менее агрессивны, чем нынешние, но возможности их были гораздо скромнее, особенно на море. Поэтому, воюя частью сил в Атлантике с англичанами и французами, они не смогли собрать достаточный флот в Тихом океане. Итогом стал полный разгром американского флота нашими двумя Тихоокеанскими флотами, о которых я не забывал заботиться и регулярно обновлять всё десятилетие после войны с Японией.

Вместе с реальным Николаем Вторым нами был разработан план высадки мощного десанта на Аляску, которая в результате вернулась в родное российское лоно, хотя, признаться, я такого раньше не мог представить даже в самых смелых мечтах.