Станислав Белковский – Эра Водолея (страница 18)
Не случайно поздним вечером 22 февраля Владимир Путин лично вышел в эфир гостелевидения и, не скрывая расслабленной улыбки, сообщил о психодипломатических подвижках. Ясно, что сообщение предназначалось не сонному народу РФ, который слипающимися глазами и галлюциногенными ушами едва ли мог оценить масштаб бедствия. А, как водится в случаях ночного вещания ВВП, ровно двум физическим получателям информации: Бараку Обаме (в Вашингтоне – разгар рабочего дня) и Владимиру Путину (чтобы самозафиксироваться для истории).
Дальше, на рубеже февраля и марта, пришли еще хорошие новости в контексте Украины. Евросоюз отложил ей предоставление безвизового режима – из-за коррупции, отсутствия реформ и т. п. А председатель Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер 3 марта прямо заявил в Гааге, что в ЕС и НАТО страна двух победивших Майданов будет прорываться еще 20–25 лет.
А мы же говорили! – привычно торжествующе отозвался на эти слова персонализированный Кремль. Можно легко выдохнуть и вновь признать собственную неистребимую правоту.
И, хотя тем временем чертов Обама продлил все антироссийские санкции США еще на год, а Евросоюз – крымские на полгода, поползли намеки, что к лету Украина так надоест европейцам, что донецко-луганские ограничения (т. е. вторую волну) могут с РФ и снять. Хорошая таблетка успокоительного.
Так начиналось путинское расслабление. Впрочем, накануне Международного женского дня вновь возникли предпосылки для частичного обострения.
Например:
– мирные сирийские оппозиционеры – как говорят, при военной поддержке Турции – вдруг начали в хвост и гриву громить наших (Башара Асада + РФ), причем сразу по нескольким ключевым местам: и на севере провинции Латакия, и на юге провинции Алеппо;
– за допинг (безобидный, как сладкая вата, сердечный препарат милдронат, он же мельдоний) начали чморить наших крупных спортсменов-чемпионов во главе с несравненной теннисной звездой Марией Шараповой;
– обострилась тема Надежды Савченко: всемирная общественность бьет копытами, почетные условия обмена до конца не согласованы, а если что нехорошее случится с героиней, то могут случиться и новые санкции, и очередной виток гибридной войны.
Так что может начаться новый виток невротизации. С вытекающими. Подождем – посмотрим. Всем, кого это может затронуть, просьба приготовиться. Хотя они и так готовы, я убежден.
Самоубийство: окончание
Человеку вообще присуще влечение к смерти. Всю жизнь наш брат (сестра) разрывается между любовью (Эросом) и смертью (Танатосом), чтобы в конце концов закономерно выбрать вторую опцию. Неотвратимую, как дежурный букет на Восьмое марта.
Так говорили многие мудрецы. Особенно же классики психоанализа во главе с Зигмундом Фрейдом – начиная с его мегаработы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920).
Последующий XX век, когда смерть стала такой обыденной, что умерли почти все, кто и оставался, – включая автора, субъекта и даже Бога, – сделал влечение к смерти самым важным активом и приятным занятием для человечества. Культовый француз Жан Бодрийяр вообще сказал, что Эроса надо понизить в звании перед лицом Танатоса, ибо всевозможная любовь – лишь окольный путь к смерти, а не что-то самостоятельно важное.
Нет, конечно, влечение к смерти – это бессознательное. Большинство опрошенных по этой теме на сознательном уровне скажут, что помирать не собираются, да и вообще дел полно: завтра – пропылесосить ковер, послезавтра – забрать из сервиса «Ладу Калину» и т. п.
Но на бессознательном уровне нет никакой «Калины». А есть программа саморазрушения, запускаемая или запущенная для скорейшего перехода в новое агрегатное состояние: из живых – в мертвые. «Ибо прах ты есть и в прах возвратишься» – это почти дословно процитировано у Фрейда в «По ту сторону…», и так бы он прямо и сказал, будь открыто и определенно религиозен.
Не надо, пожалуйста, здесь особенно пугаться слова «смерть». Нам ведь рассказывали свидетели-очевидцы, как она начинается. Взлет куда-то вверх, где то ли свет в туннеле, то ли обыденная обстановка твоего быта, – это технические подробности. Главная концептуальная штука: обретение полного, тотального спокойствия. Отвечая на карнегианский вопрос «Как перестать беспокоиться и начать жить?», можем смело ответить: помирай, и все как-то устроится.
Определившись бессознательно со смертельным приоритетом, подсознание включает программу саморазрушения. Как правило, настолько рациональную по сути, что ее затруднительно распознать, тем паче – остановить.
В первой части этого текста мы осмелились дотронуться до А. С. Пушкина как главного русского литературного самоубийцы. Сейчас дотронемся подробней.
А. А. Ахматова говорила, что в «Моцарте и Сальери» Пушкин отождествляет себя с Сальери. Мое мнение несколько иное: и с тем, и с другим. В маленькой трагедии описан процесс психоподготовки молодого классика к самоуничтожению. Он – это Моцарт, он же – и его убийца.
«Нет! не могу противиться я доле. Судьбе моей: я избран, чтоб его остановить», – говорит Сальери о Моцарте, а значит, Пушкин о самом себе.
Искусство и я – суть одно, мы жили (не)счастливо и умрем в один день. Вот принципиальный message гениального самокиллера.
Программа саморазрушения автоматически включается в некоторые минуты жизни. Например, когда клиент бессознательно ощущает исчерпание своего жизненного задания. Потому, собственно, перепрограммирование жизненного задания – важнейший способ пролонгации жизни, но мало кто пока этим оснащен и пользуется.
Что-то подобное мы начали замечать во Владимире Путине на границе февраля/марта 2014-го. Только что отзвучала триумфом Олимпиада в Сочи, и надо было сделать последний ход – заключить альянс с Западом о вечном мире и распределении обязанностей. И тут-то Запад, на путинский взгляд, нанес удар в спину. Революция (она же переворот) на Украине завершила долгую попытку ВВП разрешить неразрешимое: сохранить Россию такой, как она есть, и одновременно стать совершенно своим по все стороны Атлантики.
Тогда Путин объявил недостижимым друзьям войну. Аннексия Крыма и далее – гибридный конфликт по всем направлениям. Для страны, которая с 1991 года выстраивалась как часть Большого Запада, столь зависимая от него финансово, технологически, а главное, психологически, – это смерть.
Не говоря уже про перспективу большой войны с применением средств массового уничтожения.
На сознательном уровне это формулируется как «все хорошо». Я, ВВП, безраздельный правитель одной седьмой части суши, убедился в том, что принудить евроатлантических партнеров к любви по-хорошему не получается. Значит, принудим по-плохому. Это только кажется, что мы слабее. На самом деле – сильнее. У нас есть настоящая, а не игрушечно-демократическая власть, готовая отдавать самые страшные приказания – и будут они исполнены. У нас есть решимость перейти границы (географические и нет), которые они, в силу изнеженности и расхлябанности, не перейдут. У нас есть русские люди, всегда, в отличие от европейских недолюдей (или перелюдей), отдающие жизнь за царя. И у нас есть царь, который будет править столько, сколько захочет, а не сколько требуют закон или избиратели. Наконец, у нас осталось ядерное оружие, которое игнорировать нельзя даже с самой высокомерной позиции.
Потому мы победим. Сегодня или послезавтра – не имеет значения. У нас в запасе вечность, что нам поболтать часок-другой (с).
На бессознательном уровне все звучит совсем иначе. Я, могущественнейший из земных командиров, сделал все, что мог, но главного не добился и не добьюсь. Так что гори оно все космическим пламенем! Тем более что Россия и я – суть одно. И исчезнем мы в один день, как Пушкин (Моцарт) – со своим неотрывным искусством.
Эта программа саморазрушения и реализуется с весны 2014-го. И если вы ищете дальнюю логику украинской, сирийской и всех еще не начатых Путиным войн – она уже найдена. Вот она.
Еще – применительно к Танатосу. Фрейд научил нас принципу навязчивого повторения. К своему удивлению, основатель психоанализа заметил за долгие годы профессиональных занятий, что человеку свойственно бессознательно повторять жизненные сценарии, на рациональном уровне вовсе не приносящие успеха или удовлетворения. Например, вопреки практическому опыту постоянно жениться на женщине, похожей на мать, только для того, чтобы по заданному шаблону через краткие годы скандально развестись.
У Путина тоже есть такой шаблон. Я бы назвал его синдромом Феникса.
Первый подобный опыт случился у нашего пациента в 1990 году. Когда, будучи в Дрездене, он неожиданно понял, что больше не посланец империи и не представитель системы, гарантировавших его статус и безопасность, но в одночасье отрекшихся, – а просто частное лицо, охраняющее никому не нужный, пустеющий до звона (с) Дом советской культуры. (Повезло, что все это происходило не в Тегеране и даже не в Сараево.)