Срджан Валяревич – Комо (страница 9)

Дождь перестал, и, когда я проснулся, уже стемнело. Я был голоден.

За ужином в большой столовой ученые из Ганы прощались со всеми: это был их последний вечер. Госпожа Браун произнесла короткую речь, сказала, что многое от них узнала и что благодаря им на вилле было веселее и интереснее. Доктор Кларк М. Клерис встал и сказал, что ему нечего сказать. Потом он молча постоял так какое-то время, все тоже молчали. Наконец он сказал, что восхищен ганской командой исследователей и их работой, и сел. Затем встал Алекс Назар, крупный темнокожий мужчина с приплюснутым носом и толстой шеей, похожий больше на боксера, чем на ученого. Он был шефом команды из Ганы, координатором проекта о болезнях в африканских селах. Он поблагодарил всех и сказал, что пребывание в Белладжо было весьма плодотворным: они завершили работу над финальным отчетом по итогам их исследования. И еще сказал, что никогда не забудет время на вилле Сербеллони. Раздались аплодисменты, и все налегли на рыбу и овощи. Мне после бурбона и дневного сна это было очень кстати. Официанты наливали мое любимое красное вино, Luna di Novembre. Мне всё нравилось.

После ужина я прогулялся до городка Белладжо. Было пусто, нигде не было ни души. В одном доме открылась большая тяжелая дверь. Оттуда вышел пожилой мужчина, из-за дверей донесся гул голосов. Внутри стоял густой дым, за столами сидело много других мужчин, они играли в карты и кричали. Потом человек, который выходил, закрыл за собой дверь. Злой, он бубнил себе что-то под нос, два раза плюнул на землю, а потом перекрестился и гневно посмотрел на церквушку неподалеку. Глянул на ее вершину, на крест, и плюнул. Судя по всему, этим вечером карта ему не шла; может быть, прежде он был уверен, что сегодня точно выиграет.

Я прогулялся по пустым улочкам, поднялся по лесенке и потом спустился. Там я встретил бабульку, которая выгуливала миниатюрную собачонку. На собачонке был непромокаемый жилетик, но всё равно ее била дрожь от холода. Сильнее всего она задрожала, когда присела справить нужду. Я стоял и смотрел. Пока из нее выходило дерьмецо, всё ее маленькое тельце тряслось, словно ее включили в розетку. А когда какашка окончательно вышла, собачку сразу перестало колотить, и она пару раз поскребла за собой своими задними лапками. Я рассмеялся, вышло довольно громко. Получается, ее дрожь была из-за той какашки. Бабулька бросила на меня гневный взгляд, наверное из-за моего смеха – я смеялся не во весь голос, но, похоже, она всё равно услышала. Мне было немного неловко, но слишком смешно. Тогда я вдруг подумал: а что будет с той собачонкой, если какашка вдруг однажды не выйдет? Я живо представил собачку в миниатюрном инвалидном кресле. И потом заключил, что мне, пожалуй, стоит поубавить с алкоголем и взять ненадолго паузу в отношениях с бурбоном.

Немного погодя на одной из улочек я внезапно налетел на доктора Фреда Бинку, одного из тех ученых из Ганы. Он был весьма нетрезв и очень весел. Позвал меня выпить в бар. Я того бара не знал, он мне ни разу не попадался. Мы вместе с доктором Бинку зашли внутрь; там уже сидели доктора Алекс Назар, Роберт Алириджия, Пьер Ньом, Корнелиус Дебюр и Рофина Набану Азуру – единственная среди них женщина. Команда исследователей в сборе. Я уже со всеми был знаком, и они меня позвали за свой стол. Все уже были пьяные. Основательно так. Они заказали мне пива, и мы чокнулись. Они периодически что-то выкрикивали, но я их с трудом понимал. Доктор Алекс Назар, самый старший и самый серьезный во всём коллективе, рыгал и икал, громко заявляя, что перед пивом пил водку, мартини и коньяк и именно поэтому так опьянел. Он повторял и повторял это, громко так, каждый раз перечисляя, что он выпил. Самым пьяным среди них был доктор Корнелиус. Его смех всякий раз начинался коротким «хе-хе-хе», а потом продолжался какими-то странными звуками: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-и-ю…»

Доктор Пьер Ньом был озабочен: он мне поведал, что у него всегда наутро после попойки ужасно раскалывается голова, и теперь неясно, как он завтра перенесет дорогу. Он несколько раз повторил, что изрядно выпил. Но, прижимая руку ко лбу, пил, и пил, и сокрушался, какая головная боль ждет его завтра. Доктор Роберт Алириджия – тот самый, который баловался во время обеда, – единственный был одет в национальный костюм, на его одежде я увидел наклейку в форме сердца. Он был настолько пьян, что ничего не мог выговорить. Только вздыхал. Рядом с ним сидела доктор Рофина Набану Азуру, которая всё время качала головой взад-вперед. Сейчас она так же раскачивалась и еще подхихикивала. Смотрела куда-то перед собой, качала головой и смеялась, тоже очень пьяная. Только доктор Фред Бинка был сдержан в своем пьянстве: он попросил официанта поставить Уитни Хьюстон. Доктор Алекс крикнул: «Не смей, это не музыка, а дерьмо! Не надо нам тут ставить всякое дерьмо!»

Тогда все немного повздорили на тему музыки. Выяснилось, что только доктор Фред Бинка хотел слушать Уитни Хьюстон. Доктор Алекс хотел французский шансон, доктор Пьер Ньом требовал классику, доктор Роберт Алириджия настаивал на регги, а доктор Рофина Набану Азуру его поддерживала – она качала головой, громко повторяя: «Регги, регги, регги!» Хуже всех было слышно доктора Корнелиуса: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-ию!» У доктора Корнелиуса как раз случился приступ смеха. Все были в стельку. Официант включил регги, Боба Марли, на столе высилась гора пустых бутылок, передо мной уже стояло с десяток банок пива, пустых и полных, – доктор Фред Бинка их постоянно заказывал, и официант их постоянно приносил. Я пил не спеша, говорить с ними было невозможно, но меня это не смущало, мне и не нужно было с ними говорить, мне было достаточно просто смотреть на них и смеяться. Когда зазвучала музыка, кто-то запел, но кое-кто уже не мог. Пьяные ученые, уставшие от исследования малярии и других заразных болезней, которые губили и убивали людей в их стране, честно выполнили свою работу, как велел их долг, и заслуженно напились. Доктор Пьер Ньом спросил, бывает ли у меня сильная головная боль по утрам после попойки.

– Да, – признался я.

– Сильно болит? – спрашивал он.

– Сильно, да, прямо раскалывается голова, – отвечал я.

– И прям так же сильно, как у меня?

– Я понятия не имею, как у тебя болит голова.

– Точно тебе говорю, у тебя не как у меня, у меня сильнее болит, – сказал он и глотнул пива.

– Хорошо, ладно, у тебя болит сильнее, – улыбнулся я.

– У меня болит сильнее, чем у тебя. Что ты сейчас пьешь кроме пива? – спросил он.

– Ничего, только пиво.

– Надо еще что-нибудь, возьми джина, – сказал он.

– Что?

– А чтоб прочувствовать утром, как у меня болит голова.

Я джина не взял, как и чего-нибудь еще, пил только пиво. А они правда пили как сумасшедшие и, хотя уже были в стельку, всё не останавливались. Никто ничего не говорил, они не общались, разве что кто-то что-то воскликнет – и снова замолчит. Остальные при этом не реагировали. Пели регги. Доктор Фред Бинка меня обнял, посмотрел мне в глаза и уронил голову. Хотел что-то сказать мне, но не мог. Пытался, но каждый раз только вздыхал и повисал у меня на плечах. Мы лишь чокались пивными бутылками.

Под конец мы попрощались, я встал из-за стола и пожал всем руки. Кто-то едва протягивал мне руку, не мог встать или даже поднять головы. Встать вообще никто не мог. У кого-то закрывались глаза. Они наказали мне обязательно позвонить, если я вдруг выберусь в Гану, выпить вместе. Приехать поскорее. Я сказал, что так и сделаю, позвоню им, как только доберусь до Ганы. Пьян был и я, снова.

Я вышел на улицу и пошел к «Спиритуалу». Он был закрыт. Альда уже ушла домой.

Нигде не было ни души. Я прогулялся немного по Белладжо. Было пусто. Всё было закрыто. И я пошел наверх, к своей вилле. Завалился на кровать – и услышал тихое гудение. Как будто жужжание, но больше похоже на чье-то едва слышное, размеренное, монотонное завывание. Протяжное бормотание, которое тянулось и тянулось. Это не первый раз, когда я слышал этот звук в своем номере на вилле Маранезе. Я не мог определить, откуда точно исходил этот звук, становившийся мало-помалу тише и потом полностью сходивший на нет. Так повторилось и этой ночью: сначала слышалось это протяжное бормотание, потом оно кончилось и ничего больше не было слышно. Наступила полная тишина. Полное спокойствие и тишина. Меня усыпляла, убаюкивала моя белая комната, как и всё, что я выпил. Обычно монотонное завывание обрывалось и я об этом благополучно забывал и засыпал. Так было не первый раз.

8

Опустился туман, густой пеленой моросил по округе мелкий дождь. Я валялся на большой двуспальной кровати с четырьмя подушками и двумя скомканными одеялами и слушал музыку на приемнике. Был хмурый день. С кровати через открытые окна были видны всё те же холмы и кипарисы. Пейзаж выглядел иначе. Темнее. И озеро было темным. Я не ходил на улицу: долго спал, потом валялся до обеда, листал журналы, лежавшие на первом этаже виллы Маранезе, ел фрукты и смотрел в окно. Наблюдал, как меняются в течение дня цвета, отмечал про себя все полутона, все оттенки красок, которые спускались с небес через Альпы, через густые леса, чтобы добраться, наконец, до озера и разлиться кругом. Потом прогулялся под дождем и под конец дня пошел на ужин.