Срджан Валяревич – Комо (страница 8)

Я попросил ее налить мне еще вина. Ведь я и сам не знал, как я очутился на этом холме, но мне до чертиков не хотелось ей это объяснять. Да и не знал я, как ей это растолковать. Нужно было еще вина. Поверить не могу, что она здесь родилась и никогда не поднималась на этот холм, на Трагедию. Попытался было ее об этом спросить, но что-то у нас перестало получаться: она не понимала, а я всё пил и пил; как я оказался на этом холме, и зачем, и как получилось, что она тут родилась и никогда там наверху не была, – ничего я не мог понять, и мы всё никак не могли объясниться, и в конце концов я напился. Взял тетрадный лист, нарисовал бокал с вином, нарисовал спираль, которая выходила из этого бокала, – хотел сказать, что у меня всё смешалось, помутнело в голове, – обвел этот свой рисунок и нарисовал в календаре квадратик, обозначавший завтрашний день. Она поняла. И пожелала мне спокойной ночи на английском.

6

Наступило воскресенье, день погожий и ясный. Побольше бы таких дней – солнечных, теплых, и чтоб не нужно было ничего делать, только бродить по холмам и озерным берегам да пить вино.

Я спустился в рабочий кабинет и сделал себе двойной эспрессо. К тому времени и газеты подоспели, но нет и нет – мне это не было нужно, читать новости не хотелось. Я просто сидел и наслаждался моментом. Открыл все окна, впустил в помещение воздух и солнце и отдыхал, глядя на кипарисы, густо растущие на окрестных холмах. За обедом я сидел с господином Сирисеной. Сейчас я уже мог его называть «господином Сирисеной» – так и звал. Он рассказывал мне о «Тамильских тиграх» – боевиках в Шри-Ланке[6]. Говорил о юношах и девушках – самоубийцах, с которыми невозможно бороться, об их невероятной жестокости, с ужасом на лице пересказывал то, что они делали с обычными мирными людьми. Описывал мне разные убийства. Рассказывал обо всём этом в деталях и красках. Звучало по-настоящему отвратительно. Господин Сирисена не объяснял, какая сторона конфликта хорошая, а какая – плохая, просто сказал, что всё это стоит денег, что официальные вооруженные силы обходятся дорого, да и вообще всякие войска, что платят обычные люди и что нормально жить нельзя. И что чересчур много насилия, ужасного насилия.

– Насилие требует огромных денежных вложений, – сказал он, – и кто-то за него платит. Просто немыслимо, что кто-то тратит деньги на насилие, а кто-то зарабатывает на нем.

Мы оба замолчали: он выговорился, а мне нечего было сказать.

На обед нам подали недоразумение, которое называется суфле. Все были рады, а я нет. Странное, глупейшее блюдо. К счастью, на столе было много салатов, я добавил побольше оливкового масла и поел салата с хлебом. Подошел официант подлить мне вина, я поднял руку и тихо сказал ему: «Я не буду, не буду вина».

Не помню, когда я в последний раз так говорил, но мне захотелось попробовать, хотя бы разок. На вилле Сербеллони все знают меру – все, кроме меня. Я застал официанта врасплох, его рука с бутылкой продолжила движение, и вино едва не пролилось на белую скатерть. Я уже их приучил, здешних официантов, что мне надо несколько раз подлить, будь то обед или ужин. А вино было чудесное: красное сухое, обволакивающее и питкое, от которого окрашиваются зубы и темнеет язык, которое легко глотаешь, оно льется тебе в желудок, проходит по стенкам и течет вниз. Я отказался от этого. Отказался от вина.

– Что? – удивился официант.

– Отдохну немного.

– Разумно с твоей стороны.

– Ну хотя бы до вечера.

– Конечно-конечно, – сказал он.

После обеда я всё-таки полистал газету – взял ее со стола в одной из комнат и вышел на улицу. Газета была на английском, и я учил слова – читал вслух на ходу. Вдруг с дерева соскочила белка, подхватила что-то и снова забралась наверх. Я сложил газету и бросил ее в урну. Потом пошел к себе и взял книгу, которую привез из Белграда, – короткие рассказы Роберта Вальзера. Она лежала на столе рядом с кроватью в моей белградской квартире, когда я в спешке собирался в дорогу, и поэтому я просто бросил ее в сумку с другими вещами. Я широко распахнул окно в спальне, и в комнату едва не проникла длинная ветка каштана – решила составить мне компанию. Не знаю, сколько раз я перечитывал эти рассказы – могу читать их бесконечно. Я скользил глазами по строчкам Вальзера, но в какой-то момент уснул и проспал до вечера. Когда проснулся, солнце уже заходило. Золотистый лист каштана упал на пол спальни. Я поднял его и положил на стол. Надел вязаную шапку, куртку, обулся и поспешил наружу на тропинку, что вела вокруг холма. Дай, подумал, обойду этот холм, пока светло, – но так и не обошел его в тот день: обленился во всей этой роскоши, от нее клонило в сон. А на холме всё по-другому: падает листва, в парке холодно и тропинки зовут вперед. Парк – тоже часть этой роскоши, но всё-таки это парк, почти лес, и дорожки в этом лесу – всё-таки лесные дорожки. Радуясь перемене, я топал по твердой земле. Мне нравятся такие перемены. Хотя есть перемены и неприятные. Человек вообще перемен не любит, и поэтому нужно периодически что-то менять. Радость и счастье живут лишь в переменах. Я топал по твердой лесной дорожке, покрытой опавшими золотыми листьями, вокруг холма. Наступил на упавшую ветвь, посмотрел на нее: выдержала, не сломалась под моим весом. Почти весь остаток дня провел в лесу.

Потом я спустился к вилле – вернулся к людям. Проголодался. Захотелось выпить. Я выпил двойной бурбон. Еще один взял с собой в столовую. На ужин подавали суп из тыквы, рыбу, ризотто и салат. Я сидел с доктором Эзенвой Огаэто, поэтом и профессором английского языка и литературы из Нигерии. Но мы не разговаривали, потому что у него болела спина. Он не мог говорить от боли. Сказал только, что у него ишиас, воспаление, и больше ничего не мог сказать. Поел лишь тыквенного супа: ничего больше не мог есть. Потом пришел господин Менюдий, он был полон сочувствия к господину Эзенве – сказал, что это ужасная боль и что у него тоже так болело. Когда доктор Эзенва Огаэто встал из-за стола и, согнувшись, ушел, не видя ничего вокруг от боли, господин Менюдий мне сказал: только итальянцы умеют готовить настоящий тыквенный суп, и ему он здесь определенно нравится. А еще он мне рассказал, что тот поэт, доктор Эзенва Огаэто, пишет сборник стихов под названием «Языки пламени».

– Наверняка будет отличная книга, – сказал господин Менюдий.

– А какие стихи он пишет? – спросил я.

– Понятия не имею, ничего у него не читал, – признался он и усмехнулся.

Я поспешил в бар «Спиритуал», к Альде, взял с собой тетрадь и две ручки. Одну ручку собирался подарить ей. Альда показала указательным пальцем на часы у себя на руке, постучала по ним и сказала что-то по-итальянски. Наверное, это значило, что я припозднился. Налила нам два бокала вина. Сейчас у каждого было по ручке. Очень забавная получалась коммуникация. Теперь у нас была тетрадка; всё, что мы рисовали и писали до этого момента, Альде нужно было перенести туда, чем она и занялась. Потом нарисовала дом и людей, стоящих рядом с ним. Это была ее семья: старшая сестра и младший брат, низенькая и круглая мать. Отца она нарисовала последним. Некрасиво так, и что-то цедила сквозь зубы, пока рисовала. Думаю, ругала его. Не любила отца. А мать, сестру и брата любила – вокруг них нарисовала большое сердце. Отец был за пределами этого сердца. И подчеркнула их вместе с домом, причем отца и здесь не включила. Я понял, что он с ними не живет. Общение у нас налаживалось. Мы рисовали до глубокой ночи. Она время от времени обслуживала гостей, их было немного, и снова возвращалась за стойку. Под рисунками мы писали: она – несколько слов по-итальянски, а я – по-сербски и по-английски. Учили слова и пили вино. Она пила меньше, поскольку всё же была на работе. Вот так я пытался учить итальянский, с вином. Никогда столько вина не пил. Шансов, что я выучу итальянский, не было, но зато рисовал я всё лучше и лучше. Никогда в жизни столько не рисовал.

7

Миновал полдень. Господин Роберт Сомерман очень хотел попасть в орнитологический музей в городке, который назывался Варенна. Ужасно хотел. Но ему сказали, что музей в тот день работать не будет. Поход пришлось отложить, и поэтому он был сильно расстроен. Мы с ним стояли в большом салоне виллы. Господин Роберт Сомерман был математиком, профессором и директором специальных проектов в Институте математики и научных исследований в Беркли[7], Калифорния. Он был здесь вместе с госпожой Дженет Роузмери, своей супругой, шекспирологом и профессором английского языка и литературы там же, в Беркли. Она тоже очень хотела в этот музей и тоже расстраивалась. Они были очень симпатичные, им было за семьдесят. Едва мы познакомились, я понял, что нам будет приятно общаться. Случайно встретившись, мы частенько останавливались поговорить. Крайне приятные, хорошие люди. Господин Сомерман меня позвал как-нибудь сходить с ним в этот музей, если, конечно, мне интересно. И тут же объявил, что посмотреть экспозицию музея очень важно. Я ответил, что с удовольствием сходил бы. Потом, пока мы стояли в салоне, к нам подошел доктор Кларк М. Клерис. Он был профессор Нью-Йоркского университета, изучал наследие Руссо и писал книгу о различиях между частной и публичной жизнью в религиозном аспекте. Утром мы с ним уже виделись: когда я выходил из своего номера, он глубоко в раздумьях прогуливался по дорожке через парк виллы с руками за спиной. Он был в ярко-красном свитере и выглядел худым. Волосы у него были черные и гладкие, он носил очки в массивной черной оправе. Спросил меня лишь, знаю ли я Людвига Витгенштейна и люблю ли я читать его труды, я ответил, что люблю его и с удовольствием читаю. Он остановился, кивнул, смотря куда-то себе под ноги, проговорил: в истории не было более великого философа и мыслителя, чем Витгенштейн, – и молча пошел дальше. Когда он подошел к нам в салоне, господин Сомерман и его позвал в орнитологический музей; господин Клерис сказал, что будет рад туда сходить. Потом господин Сомерман и господин Клерис начали спорить о каких-то религиозных вопросах. Это было нечто среднее между дискуссией и дебатами. По отдельным вопросам их взгляды не совпадали. Я не мог уследить за ходом их дискуссии и потому отошел в сторону. Поближе к столу. Подошел к нему, моя рука сама собой поднялась, стакан был пуст, подошел официант Грегорио и налил мне бурбона. У всех был океан тем для обсуждения, а у меня – полная вилла прекрасной дорогой выпивки. И я пил как не в себя. Все делали то, что любили, я брал максимум от Рокфеллеровой стипендии. На улице шел дождь. В салоне было тепло. У меня было всё что нужно, никуда не хотелось идти и ничего не хотелось делать. Подниму стакан, выпью до дна – и Грегорио его наполнит снова. Он заверил меня: волноваться не о чем – на вилле полно выпивки, – и волноваться я перестал. В конце концов все разошлись по своим делам. Или на обед, не имеет значения. Я выпил бутылку бурбона и ушел к себе спать. Проспал я до самого вечера.