Соня Мишина – Свет твоих глаз (страница 16)

Я почти переехала в мамину квартиру, даже ночевала там. В дом мужа ходила, как на работу: помыть, почистить, приготовить. А потом снова спешила туда, где меня ждали усталые родные глаза и перекошенная, но такая ласковая улыбка.

— Беги от них, дочка, — говорила мама. — Уезжай, пока они не спохватились и не заперли тебя снова.

— Как я тебя брошу, мам? — спорила я.

— Не думай обо мне! Договорись, чтобы меня забрали в интернат для лежачих, и уезжай! Ты ведь несчастлива с мужем.

Бросить маму я так и не решилась, но заявление о разводе тайком написала и отнесла куда надо. Ах, как орала свекровь, когда узнала! Какими словами меня обзывала! Требовала, чтобы я забрала заявление, обещала, что испортит мне жизнь. За маму я не боялась: ей свекровь уже ничем навредить не могла. За себя после смерти сына я тоже бояться как-то перестала, поэтому заявление так и не забрала.

Разводили нас с мужем долго и мучительно. Если бы не мама, которая, как могла, поддерживала во мне решимость и боевой дух — не знаю, как бы я выстояла. Зато, когда, наконец, в моем паспорте появился символ свободы — штамп о разводе — какой же это был праздник! Но я и не догадывалась, что мама держалась только ради меня, а как поняла, что перед государством и законом я больше не мужняя жена — то мигом сдалась и угасла за какой-то месяц. Словно хотела, чтобы я потеряла то последнее, что держало меня на прежнем месте.

Мама!.. Как же мне без тебя плохо…

Я вытерла слезы, высморкалась и заставила себя вернуться мыслями в настоящее.

Кофе для Эдуарда был готов. Шарлотку я разогрела в микроволновке. Но Скворцов ушел, закрылся у себя в кабинете — я слышала, как щелкнул замок.

И вот что мне теперь делать? Ломиться в запертую дверь? Но ведь хозяин, кажется, дал понять, что не хочет меня видеть. И обед надо дальше готовить. Знать бы еще — станет ли мой хозяин обедать. Совесть говорила мне, что я своими неловкими словами могла лишить мужчину всяческого аппетита.

Насколько было бы проще, если бы Эд был намного старше меня и не такой… привлекательный. И если бы сразу дал понять, что я для него — только прислуга, которая должна помнить свое место. Но он вел себя слишком непоследовательно! То становился суровым и далеким начальником, то улыбался и шутил, делал небольшие подарки, вроде разрешения покупать что-то для себя на его деньги, то просил о помощи, явно переступая через собственную гордость…

Я не могла не восхищаться им, сочувствовала его беде, но время от времени симпатия сменялась недоумением и раздражением. Вот как пару минут назад, когда Эд ни с того ни с сего повысил на меня голос. Уезжая подальше от свекрови и бывшего мужа, я дала себе слово, что больше никому и никогда не позволю кричать на себя!

Опять не о том думаю… Быстро закинула в кипящий бульон овощи. Составила на поднос чашку с кофе и блюдце с кусочком шарлотки. Мысленно перекрестилась и пошла к своему хозяину — просить прощения. Он меня, конечно, задел, повысив голос, но это — мелочи по сравнению с тем, какую боль причинила ему я неосторожным высказыванием про сиделку!

Поскреблась в запертую дверь — неловко удерживая поднос в одной руке, неуверенно. Застыла, прислушиваясь.

Скворцов открывать не спешил.

Я снова поцарапала по двери — стучать не решалась. Позвала просительно:

— Эдуард… Эд! Открой, пожалуйста! Я тебе кофе принесла!

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул. Я поспешила просочиться в появившуюся щель прежде, чем хозяин заберет поднос и снова закроется. Похоже, он так и собирался поступить, но, обнаружив, что я уже вошла, выгонять не стал.

— Поставь на стол, — произнес глухо и отошел к окну.

Там, за окном, по-прежнему накрапывал дождь, было серо и безрадостно. В кабинете Эдуарда тоже было сумрачно. Странно — почему он не включает свет? Разве при ярком освещении он не стал бы видеть хоть капельку лучше? Еще и очки зачем-то снял…

Я шагнула к стене, щелкнула выключателем. Люстра под потолком вспыхнула электрическим солнышком — так ярко и жизнерадостно, что я даже немного сощурилась, дожидаясь, когда глаза привыкнут.

Эд, который как раз обернулся и смотрел мне вслед, вздрогнул, сморщился, быстро прикрыл глаза локтем.

— Выключи, — приказал еще более глухим голосом, чем до этого.

Не дожидаясь повторного приказа, я быстро нажала на клавишу. Комната тут же погрузилась в полумрак, который показался мне густым, как кисель.

— Прости! Я опять что-то сделала не так?

Скворцов медленно опустил руку. Нащупал подоконник, присел на него. Глаза мужчины были закрыты, на лице застыло мучительное выражение.

Мне стало жутко.

— Тебе больно? — я сделала к Эду один шаг, другой. Встала прямо перед ним, всматриваясь в напряженное лицо, в сжатые добела губы и сведенные к переносице брови.

— Нет, не больно. Но на ближайшие четверть часа я ослеп полностью. — Скворцов выдавливал из себя слова через силу. Его кадык вздрагивал, когда он натужно сглатывал ком в горле, прежде чем втянуть в грудь новую порцию воздуха.

— Почему… Почему ослеп?! Как это вообще?..

— Светобоязнь. У каких-то там клеток на глазном дне не хватает… сил, чтобы приспособиться к слишком сильному потоку света.

— Извини! Я не знала! — похоже, на этот раз мой вскрик получился настолько отчаянным, что Скворцов удивленно приподнял брови. — Я не хотела навредить тебе… и обидеть тебя словами про сиделку — тоже не хотела! Пойми! Я работала до замужества социальным работником, а потом сама была сиделкой… при маме. Привыкла…

— При маме? Что с ней случилось? Где она сейчас? — Эдуард стоял с закрытыми глазами и забрасывал меня вопросами.

Я опустила голову. В носу защипало от подступающих слез. Мамы не стало совсем недавно. Прошло чуть больше сорока дней. Я с горечью думала о том, что через год, когда придет время заменить простой деревянный крест на ее могилке памятником — я вряд ли смогу это сделать…

— Ее больше нет. У меня больше никого нет. — Всхлип все же прорвался.

Я прикусила до боли нижнюю губу, вынуждая себя дышать ровно.

— Иди сюда. — Эд протянул мне ладонь.

Его голос прозвучал мягко, и я, как завороженная, скользнула в объятия Скворцова. Замерла, вжавшись в широкую грудь и обхватив сильную спину.

Реветь больше не хотелось. В груди росло и ширилось что-то новое. Больше, чем жалость к себе или к Эду. Сильнее, чем простая признательность или симпатия. Мне вдруг пришло в голову, что я могу понять Эдуарда, как никто другой. А он — он способен понять меня. Надо только быть осторожнее, бережнее друг к другу. И прощать обиды, возникающие из-за глупых недоразумений…

Не знаю, о чем думал Эд, но его теплые ладони согревали мои лопатки. Носом он зарылся мне в волосы. Вздохнул несколько раз тяжело и протяжно, будто освобождаясь от тяжелого груза. Потом предложил:

— Давай простим друг друга, Ника. Мы оба сегодня хороши. Обещаю, что больше не буду кричать на тебя. Мир?

Разве могла я отказаться? Оттолкнуть протянутую руку дружбы?

— Мир! — согласилась тихо, не решаясь оторвать лицо от белой тенниски, на которой появились мокрые пятна моих слез.

— Тогда не реви. Нос опухнет и будет красным, как помидор. — Эд еще и утешал меня! А ведь это я должна заглаживать вину перед ним!

— Сейчас. Сейчас я соберусь, и…

— И поможешь мне добраться до дивана.

— Да! Да, разумеется… — я зажмурилась, вдохнула поглубже, стараясь впитать в себя тепло Эда, его сдержанный мужской запах, в котором древесные ноты сочетались с табачной горчинкой и терпким ароматом мускуса.

Потом решительно отстранилась, но не отошла, а поймала руку Эдуарда и повела его к дивану. Идти было недалеко — всего-то пару шагов.

— Ну вот. Присаживайся, — остановилась сама и развернула Скворцова так, чтобы он мог опуститься на сиденье.

Эд осторожно нащупал диван рукой. Уселся.

— Подашь мне кофе? — спросил с поощрительной улыбкой.

Удивительно, но даже сейчас, полностью ослепленный, он умудрялся оставаться хозяином положения — уверенным в себе и решительным. Как могло мне прийти в голову, что ему нужна сиделка?!

Пользуясь тем, что Скворцов ничего не видит, пару раз бесшумно стукнула себе по губам. Мысленно поклялась, что теперь, прежде чем что-то говорить или делать, сначала подумаю, как это может повлиять на Эда, учитывая его почти незрячее состояние.

— Твой кофе и пирог, — на этот раз и кофе, и блюдце я несла не на подносе, а в руках.

— Давай, — Эдуард протянул одну руку, и я аккуратно вложила в нее чашку, потом подставил вторую — и я пристроила на открытую ладонь блюдце.

— Посидишь со мной? — Эд кивнул на диван сбоку от себя.

— Ой! Суп же на плите! Надо бежать!

— Тогда беги, — Скворцов поднес к губам чашку с кофе, отпил немного и зажмурился, смакуя вкус.

Дальше медлить было некуда — я помчалась на кухню. К счастью, огонь под кастрюлькой был умеренным, так что после добавления овощей бульон только-только начал снова закипать. Я успела вовремя!

Сняла пену, еще немного уменьшила огонь, накрыла кастрюлю крышкой и взялась нарезать лук, чтобы обжарить его, а потом протушить вместе с мясом: на второе я задумала бефстроганов из говядины с картофельным пюре.

Лук ел и без того заплаканные глаза. На ресницах снова проступили слезы. Но на сердце было светло — так, будто я не на временную работу устроилась, а неожиданно обрела новый дом взамен утраченного.