Соня Мишина – Орчиха в свадебной фате (страница 30)

Я прихватила несколько щепок, кинула их на дно каменной чаши. Алаир повторил мои действия.

Огонь не появился.

Сапфирово-синие глаза магварра начали темнеть. Губы сжались. Он потянулся за новой порцией дров. Кинул их в чашу первым. Я — следом. Теперь уже не с испугом, а с искренним желанием, чтобы огонь появился. Но… ни искры, ни дымка…

Мой жених нахмурился еще больше. Пронзил меня уже не синим — черным взглядом! Этот взгляд словно говорил: я сожгу к хунграм косматым не только эти дрова, но и весь шатер, а если придется, то и крепость, но свадебному обряду — быть!

— Давай же, Барбра! — он бросил в чашу третью пригоршню щепок.

Молча и не отрывая взгляда от напряженного лица трибуна, я протянула руку над жаровней и нечаянно прикоснулась к горячей руке мужчины.

Посыпались искры!

От них затеплились, загорелись щепки. Показались первые робкие язычки пламени. Они жадно набросились на подготовленное для них угощение, принялись облизывать ветки потолще…

— Свершилось! — объявил шаман и ударил в гонг, который я сразу не заметила.

Снаружи раздались приветственные крики: похоже, мои сородичи-орки искренне приветствовали проявление воли своего Отца-Ора.

Лицо Алаира Виатора немного смягчилось. Он даже задышал как-то свободнее.

Шаман подал мне и трибуну мешочки:

— А теперь — воскурите благовония! — приказал он.

Мы в четыре руки высыпали на весело пылающий в жаровне костер какие-то кристаллы, напоминающие то ли неотшлифованный янтарь, то ли канифоль, которой натирают свои смычки скрипачи.

Ароматный дым взметнулся над чашей, ровным столбом поднялся вверх. Я проследила за ним взглядом и обнаружила ровное круглое отверстие в крыше шатра. Дым вытягивался в это отверстие, так что в шатре можно было по-прежнему дышать, не опасаясь отравиться угаром.

Шаман снова ударил в гонг.

— А теперь окропите угли своей кровью! — в моей руке оказался уже знакомый серебряный клинок. Трибуну шаман вручил такой же.

Неожиданно Алаир протянул мне над чашей свою руку с открытой ладонью:

— Это должна сделать ты, Барбра!

…Порезать ладонь магварру?!

Я не смогу!

Это слишком жестокое испытание!

— Ну же, Барр-брр-ра! — в голосе мужчины послышалось рычание.

— Нет… я не могу!.. Ты же не хунгр…

— Барбра ор-Тунтури-Тьюндер-р-р! Режь! Представь, что от этого зависит, буду ли я жив!

Ничего себе заявочки! С чего бы магварру умирать?!

Чувствуя себя хирургом, который наносит раны, чтобы исцелить, я заставила себя провести лезвием по сильной мужской ладони. Наверное, поранить загрубевшую от упражнений с оружием кожу мне не удалось бы, но трибун сам сжал лезвие моего клинка, вдавливая его в свою плоть. А когда отпустил, я увидела, как из сжатого кулака тонкой струйкой сочится алая кровь.

Перекинула клинок в левую руку, а правую протянула трибуну раскрытой ладонью вверх.

— Прости, Барбра, что вынужден причинить тебе боль… — Алаир полоснул по моей коже коротким уверенным движением: я даже почувствовать ничего толком не успела!

Сжала раненую ладонь в кулак, дождалась, когда капли моей крови упадут в огонь вслед за кровью магварра.

Пламя в жаровне вспыхнуло с новой силой!

Дым окрасился розовым и улетел в отверстие на потолке.

Прозвучал третий удар гонга.

Снаружи снова донеслись приветственные выкрики.

Шаман полил мою рану и рану Алаира пахучей вязкой жидкостью. Кровь тут же остановилась, порез начал затягиваться.

Пока я с удивлением наблюдала за тем, как быстро заживают порезы у меня и у жениха, шаман выхватил откуда-то из темноты бубен и начал ходить вокруг нас и жаровни, что-то бормоча и выкрикивая. Так продолжалось, пока угли не прогорели и не перестали дымиться.

Тогда нам с трибуном было позволено встать с колен, взяться за руки и выйти из шатра через южный выход. С удивлением я обнаружила, что солнце стоит в зените, а значит — наступил полдень.

Под радостные поощрительные выкрики и пожелания нас повели к длинному пиршественному столу, который успели установить тут же, во дворе.

К счастью, целоваться на публику нас с трибуном никто не заставлял, и «горько» не кричал. Зато ели, пили и развлекались и орки, и друзья маг-арты от души. Столько баллад, частушек и диких плясок я в жизни не видела и не слышала!

Празднество продолжалось до тех пор, пока солнце не коснулось краем горизонта. Когда же это произошло, нас с трибуном подхватили под локотки и повели не в замок, а в отдельно стоящую башню-флигель.

— Эти покои ваши на три дня! — объявил Лэрг Ор-Тунтури. — Вы можете даже не выходить из них, если не пожелаете нарушать свое уединение. Еду и напитки вам будут доставлять к дверям трижды вдень.

— Благодарю, вождь! — поклонился трибун.

— Благодарю, отец, — поспешила повторить я слова трибуна.

Мы с Алаиром вошли во флигель. Дверь за нами закрылась с негромким стуком, и мы остались наедине…

Глава 23. Три медовых дня

Свет во флигель проникал через пару окошек с витражами из цветных стекол. Я собралась было пройтись по предоставленному нам жилью, оглядеться, но не тут-то было!

Мой теперь уже муж поймал меня за руку:

— Далеко собралась, Барбра?

Я не нашлась с ответом, пожала плечами и в тот же миг оказалась в тесных объятиях. Мой любопытный нос впечатался в укрытую кожаными доспехами и кольчугой широкую мужскую грудь.

— Посмотри на меня, жена! — потребовал трибун.

Противостоять этому требованию было невозможно. Я подняла взгляд. Встретилась с иссиня-черными безднами глаз мужчины и почувствовала, что тону в них. Сердце замерло, а потом затрепыхалось пойманной птичкой. Приоткрыв рот, я молча наблюдала, как склоняется голова трибуна, как его губы приближаются, опаляя мое лицо жарким дыханием.

— Я не сказал тебе этого раньше, хотя должен был… — Алаир провел ладонью по моим медно-рыжим локонам, скидывая с них глупую шапочку. — Я люблю тебя, Барбра ор-Тунтури-Тьюндер!

— Любишь? — отчего-то растерялась я.

Магварр, похоже, ждал другого ответа. И неожиданно разозлился.

— Люблю! — рыкнул раздраженно и впился в мои губы требовательным поцелуем.

— Мнумм… няммм… — мои попытки произнести хоть слово были пресечены на корню. Стоило мне приоткрыть рот, как в него ворвался язык трибуна — жесткий, гибкий, наглый, и принялся там хозяйничать.

Это было слишком приятно, чтобы у меня возникла даже мысль о сопротивлении. Да и какой смысл отталкивать того, кого я по собственной воле назвала мужем? Напомнив себе об этом, я откинула прочь все сомнения, ненужные, несвоевременные вопросы и отдалась на волю супруга.

Ощутив, что я расслабилась и покорилась, Алаир застонал прямо мне в губы. Его руки начали подрагивать от нетерпения, горячие пальцы заскользили по краю декольте, одновременно и лаская, и обжигая нежную кожу. Тело мужчины напряглось, прогибаясь в пояснице, прижимаясь бедрами к моему животу…

Раздался металлический лязг: пластины моей бронированной юбки и его такого же бронированного килта столкнулись, звякнули, как ящик гвоздей.

— Проклятье! — трибун скривился, как от боли. — Эти орочьи одежки хороши на поле боя, а не в супружеской постели!

— Согласна, — тут же кивнула я. — Пора бы их снять.

— Тогда избавь меня от всего лишнего, жена. Однажды ты это уже делала, но я был без сознания…

— Ну, донага-то я тебя тогда не раздевала, — проворчала я и первым делом сняла с головы мужа и бросила куда-то в угол шапку с рожками. — Всего лишь выковыряла из панциря, как улитку из раковины.

— Ох, договоришься ты у меня, орисса! — не выдержал насмешки трибун, рванул с плеч кожаный жилет, последнюю застежку которого я как раз открыла, бросил одежку на пол и снова начал меня целовать. — Когда молчишь, ты нравишься мне намного больше! — пояснил, отрываясь от моих губ.

— Смотрели глаза, что ручки брали! — не осталась в долгу я. — Отмалчиваться в сторонке точно не стану! — я провела коготками по спине мужчины, слегка царапая его кожу, и он снова застонал, а его живот напрягся, демонстрируя все шесть кубиков пресса — совершенных, как и все тело.