Сона Скофилд – Я узнала, что мой ребенок не нужен его семье (страница 9)

Я медленно поставила чашку.

— Передай Вере Павловне одну вещь. И Андрею тоже.

Она снова посмотрела на меня.

— Какую?

Я наклонилась вперед.

Не резко. Спокойно. Именно так, как надо говорить самое страшное.

— Пусть запомнят: если они считают, что мой ребенок — проблема, значит, я стану для них катастрофой.

Лена побледнела.

И именно в этот момент я впервые по-настоящему почувствовала, что больше не боюсь их семьи в прежнем смысле. Да, мне было больно. Да, мне было страшно. Да, Андрей своим молчанием выжег во мне что-то важное. Но теперь я хотя бы знала, где настоящий нерв. Не во мне. В ребенке. В том, что я не отдам его им ни на условиях их любви, ни на условиях их неприязни.

Я встала первой.

Оставила деньги за чай под блюдцем. И уже у выхода, не оборачиваясь, сказала:

— И еще. Больше не зови меня на разговоры, где вы притворяетесь, что речь идет обо мне. Мы обе знаем, что с самого начала вас интересовал только он.

Когда дверь кафе закрылась за моей спиной, воздух показался ледяным и чистым.

Я шла к дому медленно, положив ладонь на живот, и вдруг впервые за все эти дни почувствовала не только страх.

Смысл.

Они боялись не меня, а ребенка, которого я не отдам.

Значит, именно он и был моей настоящей силой.

Глава 5: Муж попросил меня потерпеть ради мира, и я впервые захотела уйти

После разговора с Леной мне стало легче только в одном смысле: я наконец перестала искать в происходящем хаос. Его не было. Был порядок. Чужой, холодный, продуманный порядок, в котором я слишком долго пыталась разглядеть просто сложные отношения со свекровью, мужскую растерянность Андрея и неловкость вокруг беременности. Нет. Они действительно боялись не меня, а ребенка. Боялись того, что он сделает меня не временной женой их сына, а фактом, от которого уже нельзя будет отмахнуться как от неудачного брака.

И именно поэтому в тот вечер, когда Андрей все-таки приехал, я уже смотрела на него иначе.

Не как на мужа, которого нужно еще чуть-чуть дотянуть до правильного поступка.

Как на мужчину, который заранее знает, что хочет попросить меня о чем-то унизительном, и потому входит в квартиру с тем лицом, которое я раньше называла усталым, а теперь слишком ясно видела настоящим — осторожным. Почти виноватым. Но не передо мной. Перед собой.

Он приехал около девяти.

Я как раз сидела на кухне и пыталась съесть творог с яблоком, потому что к вечеру снова мутило, а пустой желудок делал это только хуже. Услышав ключ в замке, я даже не вздрогнула. И вот это, наверное, и было главным изменением. Раньше я бы вся собралась в один нерв: как войдет, что скажет, поцелует ли, обнимет ли, увидит ли по лицу, что я плакала или почти не плакала. Сейчас — нет. Я просто сидела за столом и смотрела, как в проеме появляется человек, который должен был стать отцом моего ребенка, но пока гораздо лучше справлялся с ролью сына своей матери.

Он вошел без цветов, без пакета с едой, без аптечных витаминов, которые иногда привозил мне в первые недели беременности. С пустыми руками. Это тоже почему-то задело. Не потому, что я ждала букет как извинение. Потому, что пустые руки мужчин очень часто выдают, с чем именно они пришли: не дать, а взять. Внимание. Понимание. Терпение. Спокойствие. Все то, что женщины раз за разом поставляют им бесплатно, пока сами уже еле держатся.

— Ты ела? — спросил он, глядя не на меня, а на тарелку.

Вот так.

Опять через обходной путь.

Не с главного.

Никогда с главного.

— Немного, — ответила я.

Он кивнул, повесил куртку и только потом подошел ближе. Не вплотную. Остановился у стола так, будто между нами теперь уже не брак, а переговоры, где важно не сделать неправильный жест раньше времени.

— Как ты?

Я подняла на него глаза.

— Ты сейчас правда хочешь спросить это первым?

Он тяжело выдохнул.

— Полин, давай без войны.

Именно после этих слов я впервые за весь день ощутила не просто усталость. Злость. Спокойную, взрослую, почти чистую. Потому что мужчины вроде Андрея всегда приходят “без войны” именно тогда, когда женщина уже имеет на нее полное право. Как будто война начинается не с их предательства, не с их молчания, не с их трусости. А с того момента, когда ты перестаешь все это красиво и тихо глотать.

— Войну начала не я, — сказала я. — Я только перестала делать вид, что у нас мир.

Он опустился на стул напротив.

Вот это тоже было новым. Не встал рядом. Не подошел к плечу. Не попытался дотронуться до живота. Значит, понимал: прежняя, привычная близость больше не работает как универсальный ключ, и ломиться туда ею сейчас опасно даже для него.

— Я поговорил с мамой, — сказал он.

Я почти усмехнулась.

Конечно.

Не с женой, не с женщиной, которую он оставил одну после того, как его семья назвала ее ребенка ошибкой. С мамой.

— И? — спросила я.

Он провел ладонью по лицу.

— Она перегнула.

Перегнула.

Боже.

Какая осторожная, трусливая, удобная формулировка для всего, что произошло. Не оскорбила. Не унизила. Не сказала чудовищную вещь о еще не родившемся ребенке. Перегнула.

Я посмотрела прямо.

— Ты тоже.

Он нахмурился.

— Что?

— Ты тоже перегнул, Андрей. Когда промолчал. Когда потом назвал мою реакцию истерикой. Когда не приехал ночевать. Когда сегодня весь день делал вид, что это просто семейный конфликт, который надо правильно замять.

Он снова замолчал.

И вот в этом молчании уже не было только раздражения. Было еще что-то более неприятное — внутреннее несогласие со мной, которое он пока не решался оформить словами. Как человек, считающий себя виноватым ровно настолько, насколько это еще не рушит его привычную хорошесть.

— Я не делал вид, — сказал он наконец.

— Делал.

— Нет.

— Андрей, — я устало покачала головой, — если мужчина после такого дня приходит к беременной жене и начинает с “давай без войны”, это и есть вид. Вид, что надо поскорее вернуть все в приемлемые рамки, а не признать, насколько мерзко вы все поступили.

Он опустил взгляд на мою чашку, на ложку, на яблоко в твороге — куда угодно, только не в лицо. Вот это я теперь тоже видела слишком ясно: когда ему по-настоящему нечем ответить, он начинает разглядывать предметы. Очень мужская привычка. Мир можно снова почувствовать управляемым, если хотя бы взглядом цепляться за что-то простое и неодушевленное.

— Я пришел не ругаться, — сказал он.

— А зачем?