Сона Скофилд – Я узнала, что мой ребенок не нужен его семье (страница 8)

Бежевое пальто, светлый свитер, собранные волосы, лицо без лишней косметики. Мягкая. Спокойная. Даже немного уставшая. Как женщина, которая сама не рада всей ситуации, но вынуждена быть разумной среди чужих эмоций.

Я уже знала этот образ.

— Спасибо, что пришла, — сказала она, садясь напротив.

Я ничего не ответила.

Она кивнула официантке, но кофе заказывать не стала. Значит, разговор действительно важный. Или хочет, чтобы я думала именно так.

— Полина, я не враг тебе, — начала она.

Я посмотрела прямо.

— Все самые опасные люди почему-то начинают именно с этого.

Она вздохнула.

Вот тут, пожалуй, впервые за все время я увидела в ней что-то не отрепетированное. Раздражение. Быстрое, скрытое, но живое. Значит, моя прямота ее цепляет сильнее, чем она рассчитывала.

— Ладно, — сказала она. — Тогда без вступлений. Тебе нужно понять, что сейчас вопрос не в чувствах.

Вот. Опять.

Когда женщины вроде Лены говорят “не в чувствах”, дальше почти всегда начинается что-то про выгоду, стабильность, перспективы, реальность и взрослый выбор. Все то, чем они очень любят прикрывать чужую жестокость.

— А в чем? — спросила я.

Она наклонилась чуть ближе.

— В том, что ты не понимаешь, во что упираешься.

Я молчала.

— Ребенок меняет все, — продолжила она. — И дело не только в Андрее.

— Я уже поняла. Ваша семья боится не меня.

Она замерла.

Всего на секунду.

Но именно этой секунды мне хватило, чтобы убедиться: попала.

— Да, — сказала она тихо. — Не тебя.

— Его.

Она кивнула.

И вот тогда я впервые ощутила не просто боль.

Ярость такого рода, после которого в женщине что-то становится холоднее металла. Потому что одно дело — чувствовать это. Другое — услышать от почти посторонней женщины подтверждение, что твоего еще не родившегося ребенка уже обсуждают как угрозу.

— Почему? — спросила я.

Лена отвела взгляд в окно.

— Потому что если он родится, тебя уже нельзя будет так просто вывести из семьи.

Вот оно.

Сказано вслух.

Не люблю такие моменты. Они всегда звучат почти буднично, а режут сильнее крика. Потому что в этой фразе было все. Мое место в их доме. Их планы. Их отношение ко мне. Их уверенность, что без ребенка меня еще можно “вывести”. Как временно неудобную жену. Как ошибку сына. Как неудачный брак. Но не мать его ребенка.

— Значит, они хотят убрать меня до родов? — спросила я.

Лена дернула головой.

— Не в таком смысле.

— А в каком? В вашем взрослом? В приличном? В том, где меня просто мягко выдавят и объяснят, что так лучше для всех?

Она поджала губы.

— Ты все переводишь в крайность.

Я усмехнулась.

— Нет. Это вы все очень давно переводите в приличные слова то, что на самом деле означает одно: мой ребенок мешает вашим планам.

Она замолчала.

Потом тихо:

— Да.

Я сидела неподвижно.

Пальцы лежали на чашке, но я уже не чувствовала ни тепла, ни стола под локтями, ни гула кофемашины за спиной. Только эту короткую правду, после которой все окончательно встало на место.

Они боятся не меня.

Ребенка, которого я не отдам.

— И что вы собираетесь делать? — спросила я.

Лена подняла взгляд.

— Я — ничего.

Я даже не улыбнулась.

— А если честно?

Она выдержала паузу.

Потом:

— Я думаю, тебе лучше уйти сейчас самой.

Вот так.

Не из-за любви к Андрею.

Не из-за заботы обо мне.

Не потому, что она желает мне добра.

Уйти самой.

Тихо. Вовремя. Пока ребенок еще внутри меня не стал для них окончательной проблемой.

— Чтобы вам потом было легче объяснять всем, что мы просто не справились? — спросила я.

Лена отвела глаза.

И этим ответила лучше любых слов.