Сона Скофилд – Я узнала, что мой ребенок не нужен его семье (страница 4)

— Ты сейчас слышишь себя? — спросила я.

— Я пытаюсь разговаривать нормально.

— Нет, Андрей. Ты пытаешься сделать меня неудобной и неадекватной, потому что так тебе легче не признавать, что сегодня ты не защитил ни меня, ни ребенка.

Он тяжело выдохнул.

— Я не говорил, что ребенок не нужен.

— Ты и не сказал, что нужен.

Вот и все.

Точка.

Дальше говорить было почти не о чем. Потому что мужчина, которому дают простой вопрос о собственном ребенке, а он все время находит вокруг него туман, сложность, нервы, состояние и неудобный момент, уже ответил. Просто не тем словом, на которое еще надеется женщина.

— Что ты хочешь от меня сейчас? — спросил он.

И этот вопрос стал последним ударом.

Потому что, конечно, именно так он это видел. Не как точку, где должен был встать рядом. А как список требований, которые я собираюсь предъявить ему в обмен на семейный мир.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Бледное лицо. Слишком жесткий рот. Глаза, в которых впервые не было привычного желания уладить все так, чтобы никому не было больно слишком сильно.

— Ничего, — сказала я.

Он замолчал.

— В смысле?

— В прямом. Я больше не хочу ничего от тебя в ту минуту, в которую ты должен был сделать это сам. Ни защиты. Ни правильных слов. Ни поздней храбрости по телефону.

— Полина, не драматизируй.

Вот после этих слов я, кажется, окончательно перестала быть его женой в прежнем смысле.

Потому что женщина еще может простить трусость. Иногда даже предательство. Но она почти никогда не возвращается по-настоящему к мужчине, который увидел ее боль и выбрал назвать ее драмой.

— Хорошо, — сказала я очень спокойно. — Тогда давай без драмы. Фактами. Твоя мать считает моего ребенка ошибкой. Ты при этом молчал. Потом позвонил мне и назвал мою реакцию истерикой, а теперь — драматизацией. Это все факты. Скажи мне еще раз после этого, что ты на моей стороне.

Он не ответил.

И это молчание было уже окончательным.

Я закрыла глаза.

Вот теперь внутри действительно что-то умерло. Без красивого звука. Без слез. Просто перестало шевелиться. Та часть меня, которая все еще пыталась дотянуть его до уровня мужчины, способного быть мужем и отцом в один и тот же день.

— Я приеду позже, — сказал он наконец.

Я усмехнулась.

— Не надо.

— Что?

— Не приезжай сегодня.

— Полина, не начинай.

— Нет, Андрей. Это ты сегодня не начал. Ничего. Ни защиту. Ни правду. Ни семью. Так что просто не приезжай.

Он замолчал.

Потом уже совсем другим голосом, сухим и настороженным:

— Ты сейчас серьезно?

Я посмотрела на свою ладонь, лежащую на животе.

Да.

Очень.

— Впервые за долгое время, — сказала я.

И отключилась.

Телефон сразу стал тяжелым. Будто в нем только что умерло нечто большее, чем разговор. Я положила его на подоконник и стояла неподвижно, пока экран медленно гас. Он не перезвонил. Конечно. Потому что мужчины вроде Андрея до последнего уверены, что женщине просто нужно время “остыть”, а потом она сама еще и придет объяснять, что тоже погорячилась.

Нет.

Не в этот раз.

Я подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала те самые белые носки. Маленькие. Смешные. Нереальные на вид. Я держала их на ладони и почему-то именно тогда наконец расплакалась.

Не навзрыд.

Тихо.

Так, как плачут не от обиды уже, а от окончательного понимания. Мой ребенок никому не был нужен там, где я до сих пор пыталась строить для него семью. И муж промолчал ровно в ту минуту, когда должен был встать рядом со мной.

Я села на пол прямо у комода, прижала носки к губам и сквозь слезы вдруг очень ясно поняла вещь, которую раньше, наверное, испугалась бы сформулировать:

если отец ребенка не может выбрать его даже против мнения собственной матери, значит, дальше мне придется выбирать за двоих.

И именно в этот момент впервые по-настоящему перестала ждать, что Андрей сейчас одумается, приедет, обнимет, скажет нужное и спасет нас обоих от той правды, которую сам только что подтвердил своим молчанием.

Не приедет.

Не спасет.

Не встанет рядом.

Значит, вставать придется мне.

Глава 3: За семейным столом мне впервые дали понять, что я здесь только временно

Утро началось с тишины.

Не той мирной, редкой утренней тишины, когда в квартире еще не успевает включиться день и можно несколько минут полежать, слушая, как за окном кто-то моет машину, как в соседнем доме открывается балконная дверь и как чайник на кухне только собирается закипеть. Нет. Эта тишина была другой. После нее всегда что-то ломается окончательно.

Андрей домой не приехал.

Я поняла это еще ночью, когда проснулась около трех, как просыпалась теперь почти всегда — от жажды, от ребенка, от тревоги, от пустоты рядом. Раньше его поздние возвращения тоже случались. Работа, встречи, срочные звонки, командировки на один день, ужины с клиентами. Я слишком долго называла это взрослой мужской жизнью и старалась не быть той женой, которая душит вопросами. Но сегодня пустая половина кровати была уже не бытовой неудобностью. Доказательством.

Он не приехал не потому, что не успел.

А потому, что после вчерашнего разговора не захотел.

Потому, что проще было переждать меня где угодно, только не рядом с той женщиной, которой его семья только что в лицо показала, что ее ребенок здесь лишний.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, пока в груди медленно стыла одна простая мысль: если мужчина уходит из дома именно в такую ночь, значит, он уже выбрал не тебя. Даже если сам пока не нашел в себе мужества назвать это вслух.

Утром я долго не могла заставить себя подняться.

Тело было тяжелым. Не болезненно, нет — беременность шла нормально, врач пока не пугала ничем серьезным, но в последние недели я все чаще чувствовала усталость не только физическую. Будто внутри меня вырос не один ребенок, а еще и груз чужой нелюбви, чужого раздражения, чужого ожидания, что я сама когда-нибудь догадаюсь исчезнуть из их планов потише.