Сона Скофилд – Я узнала, что мой ребенок не нужен его семье (страница 3)

Собирался. Наверное, с тем самым осторожным мужским тоном, которым говорят не тогда, когда действительно виноваты, а когда хотят аккуратно разложить чужую боль на приемлемые части.

— Ты дома? — спросил он.

Я едва не рассмеялась.

Вот с этого он начинает.

Не «как ты?»

Не «прости, что ты это услышала».

Не «мама перегнула».

Ты дома?

Как будто мы обсуждаем не его молчание рядом со словами о ненужном ребенке, а логистику после ссоры.

— А ты как думаешь? — спросила я.

— Полина, давай без этого.

Вот и все.

Любимый мужской рефлекс. Не я без этого. Не мама без этого. Не вся ваша семейка без этого. А я.

— Без чего, Андрей? Без того, что ты сегодня дал своей матери назвать нашего ребенка ошибкой и не сказал ничего?

Он выдохнул в трубку.

Раздраженно.

Тяжело.

Как человек, которого опять заставляют слушать слишком неприятную правду о самом себе.

— Я же сказал, все не так просто.

— Тогда объясни просто.

— Сейчас не время для истерики.

Я села на кровати.

Очень медленно.

Потому что, если бы встала сразу, меня бы качнуло уже не от беременности — от ярости.

И вот тогда я, кажется, окончательно услышала его не как мужа, а как мужчину, который решил, что моя реакция на чудовищность происходящего — это и есть главная проблема.

Не слова его матери.

Не то, что он не защитил меня.

Не то, что мой ребенок стал для них “ситуацией”.

Моя истерика.

— Нет, Андрей, — сказала я тихо. — Не время для твоего малодушия. А у меня как раз самое время услышать, почему ты промолчал.

Он замолчал.

И это молчание уже было другим. Не растерянным. Злым.

Потому что мужчины могут многое пережить от женщины — слезы, упреки, даже крики. Но хуже всего им слышать точное слово о себе. Малодушие. Не сложность. Не усталость. Не растерянность. Малодушие.

— Я не хотел устраивать скандал при всех, — сказал он.

Я закрыла глаза.

Вот и ответ.

Самый страшный.

Не потому, что он неожиданный. Наоборот. Потому что он именно такой, как я уже внутренне знала.

Не хотел скандала.

То есть главным в той кухне для него было не то, что его мать назвала нашего ребенка ошибкой. А то, что если он встанет рядом со мной, будет неудобно. Громко. Неловко. Придется выбирать сторону не в теории, а на глазах у всех.

— Понятно, — сказала я.

— Полин…

— Нет, мне правда теперь очень понятно.

Я встала и подошла к окну. На улице уже серело. Люди возвращались с работы. Где-то напротив на балконе женщина стряхивала плед. Такая простая, безопасная сцена, что захотелось разбить стекло. Потому что у кого-то сейчас был просто вечер. А у меня — день, когда муж окончательно показал, чего стоит его любовь, если в комнате появляется его мать и тема касается не меня, а нашего ребенка.

— Ты правда не понимаешь? — спросила я. — Дело не в том, что она так сказала. Дело в том, что ты ничего не сделал.

— Я позвонил тебе, — ответил он.

Я даже не сразу нашлась.

Потому что иногда мужская логика настолько чудовищна в своей бытовой мелкости, что разуму нужно время, чтобы поверить в услышанное.

— Ты сейчас всерьез предлагаешь мне считать звонок компенсацией за то, что ты не встал рядом со мной, когда твоя мать предложила “исправить” моего ребенка?

— Нашего ребенка, — сказал он быстро.

Вот на этом я впервые за разговор усмехнулась по-настоящему.

— Нет, Андрей. Не торопись обратно в это слово. Сегодня ты сам его отпустил.

Он снова замолчал. И вот теперь, как ни странно, я услышала под этим молчанием не только раздражение. Страх. Не за меня. За себя. За то, что я уже начала произносить вещи так, что потом будет трудно склеить обратно удобную семейную версию происходящего.

— Ты несправедлива, — сказал он.

— А ты труслив.

И вот после этой фразы он сорвался.

Не криком. Хуже. Тем ледяным мужским тоном, которым обычно наказывают женщину за то, что она осмелилась увидеть их слишком ясно.

— Ты сейчас в таком состоянии, что вообще не слышишь ничего, кроме себя.

Я застыла.

Так вот куда мы пришли.

Очень быстро.

Уже не только истерика.

Состояние.

То есть я теперь еще и не вполне способна правильно воспринимать реальность. Как удобно. Сначала ребенок — ошибка. Потом муж молчит. А потом, если жена смеет назвать это трусостью, ей аккуратно намекают, что дело в ее состоянии.

Я медленно опустилась на подоконник.