Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 8)

«Аркадий Ильич, до выяснения обстоятельств прошу не подписывать пакет по переводу на “Север Инвест Резерв”. По внутренней сводке есть расхождения. Я подниму первичку и вернусь с подтверждением. Прошу до этого момента не давать хода никаким устным согласованиям».

Ниже была отцовская ручная пометка: «Поздно».

Я перечитала письмо дважды.

— Что это значит?

— Значит, он пытался остановить одну из операций.

— И не успел?

— Скорее всего.

— “Скорее всего” — это теперь официальный язык вашей компании?

— Это язык человека, который не хочет врать тебе там, где не уверен до конца.

Я стиснула зубы.

Потому что снова услышала правду там, где была готова только злиться.

Я вытащила еще несколько писем. В одном Корнеев просил перенести подписание. В другом — запрашивал оригиналы приложений. В третьем писал, что «сходится не все, особенно в последней связке». В четвертом уже не было его ответа, только короткое письмо от внутреннего юриста: «Финализировано на уровне устного согласования». Ниже отцовская пометка: «Кто дал добро?»

— И кто дал? — спросила я.

Лев молчал.

Я подняла голову.

— Даже не начинай.

— Я не знаю документально.

— А не документально?

Он провел ладонью по подбородку, как делал всегда, когда внутри шел выбор: говорить или выдержать еще немного.

— Я думаю, это решение шло не только через отца.

— Через кого еще?

— Через совет внутри семьи.

— Какой семьи?

— Даниловых.

Я замерла.

Секунда. Две.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что твоя семья была внутри этой истории с самого начала?

— Да.

Он сказал это так спокойно, что мне захотелось швырнуть в стену первый попавшийся предмет. Не из-за самого факта. Из-за того, как страшно быстро в моей голове начали сдвигаться прошлые годы, разговоры, взгляды, его молчание, все то, что когда-то казалось личным, а теперь вдруг получало второй, грязный слой.

— И ты все это время жил с этим? — спросила я тихо.

— Да.

— И встречался со мной.

Он не отвел глаз.

— Да.

— И не сказал.

— Да.

Последнее “да” прозвучало так, будто он не защищался, а принимал приговор.

Я отвернулась, потому что смотреть на него в эту секунду было физически тяжело.

В комнате стало слишком тесно. Запах бумаги, дерева, отцовского табака — все это вдруг навалилось одним комком. Мне нужно было движение, воздух, хоть что-то, кроме этого стола, на котором прошлое лежало разложенным аккуратнее, чем живые чувства.

Я отошла к окну и распахнула его на проветривание. В кабинет вошел холодный весенний воздух, сырой и злой.

— Почему отец позволял тебе быть рядом со мной? — спросила я, глядя во двор. — Если знал, что твоя семья к этому причастна.

За спиной была тишина. Достаточно длинная, чтобы я уже почти приготовилась к очередному “не сейчас”.

Но Лев ответил.

— Потому что он считал, что в какой-то момент мне придется выбирать.

Я медленно повернулась.

— И ты выбрал?

Он посмотрел на связку ключей в моей руке, потом на открытый ящик, на фотографию Корнеева, на письма.

— Поздно, — сказал он.

Это слово ударило больнее, чем объяснение.

Потому что именно так звучит взрослая правда, от которой уже никому не становится легче.

Я молчала. Он тоже.

Потом я вернулась к столу и открыла бумажный конверт без подписи. Внутри оказался обычный лист, вырванный, кажется, из блокнота. Почерк отца. Короткий текст.

«Если ты читаешь это не одна, значит, я ошибся не во всем. Ключ от нижнего хранилища не отдавать никому. Даже тем, кому когда-то верила».

У меня по спине пошел холод.

Я подняла глаза на Льва.

Он смотрел на лист и, кажется, уже понял, что там написано.

— Прочитай, — сказала я.

— Не обязательно.

— Я сказала, прочитай.

Я протянула ему лист. Он взял его, быстро пробежал взглядом и на несколько секунд застыл так неподвижно, что даже его обычная сдержанность показалась мне трещиной, а не броней.

— Ну? — спросила я.

Он вернул мне записку.

— Похоже, твой отец до конца не был уверен ни в ком.

— Он специально написал это про тебя?

— Возможно.