Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 7)

На бирке его рукой было написано одно слово: «Лично».

У меня вдруг стало очень сухо во рту.

— Ты знал про нишу?

— Да.

— И не открывал?

— Нет.

Я обернулась.

— Почему?

Он выдержал мой взгляд.

— Потому что твой отец запретил.

Я коротко усмехнулась.

— И ты, конечно, человек принципов. Даже после его смерти.

— Нет, — сказал он спокойно. — Просто я слишком хорошо знал, что если полезу туда без тебя, то потом не смогу доказать, что ничего не изменил.

Эти слова повисли между нами тяжелее, чем мне хотелось бы.

Потому что в них было сразу все, что я начинала понимать про эту историю. Не просто документы. Не просто доступ. Не просто старая корпоративная грязь. А страх, что даже правда здесь зависит не от того, что произошло, а от того, кто откроет папку первым и в каком виде потом покажет ее миру.

Я посмотрела на ключи внимательнее. Один был обычный, латунный, длинный. Второй — маленький, почти мебельный. Третий походил на банковский. Четвертый был электронным магнитным пропуском. На обороте маленькая бумажная наклейка с датой трехлетней давности.

— Что открывает этот? — я показала на пропуск.

— Старое внутреннее хранилище на минус первом этаже. Сейчас оно почти не используется.

— Почти?

— Там держат бумажные архивы, которые нельзя оцифровывать.

— Как удобно.

— Вера, если ты хочешь, чтобы я отвечал, не каждый ответ обязательно должен сопровождаться сарказмом.

Я перевела на него глаза.

— А если я хочу, чтобы ты хотя бы раз выдержал разговор не в режиме человека, который терпеливо общается с эмоционально нестабильной женщиной?

Он ничего не сказал. Только чуть сжал пальцы на спинке кресла.

Попала.

Я отвернулась первой. Потому что победа в таких репликах всегда была слишком дешевой. Особенно когда внутри у меня уже поднималось другое чувство — не злость, а тяжелое осознание: отец действительно сделал все, чтобы после его смерти я пришла сюда сама.

Я подошла к столу и начала проверять ящики.

Верхний слева — канцелярия, скрепки, старые ручки, нож для бумаги, визитки, очки в запасной оправе. Верхний справа — ежедневники, чистые блокноты, конверты с логотипом компании. Средний — папка с личными медицинскими документами, рецепты, кардиологические выписки, распечатка анализов. Я задержала пальцы на кардиограмме и быстро убрала руку. Не сейчас.

Нижний ящик справа оказался заперт.

Я взяла маленький мебельный ключ со связки и почти сразу попала в замок.

Щелчок прозвучал неожиданно громко.

Внутри лежала черная кожаная папка, старый кнопочный телефон, флешка, бумажный конверт без подписи и фотография, от которой у меня мгновенно свело горло.

На фото были трое: отец, Лев и какой-то мужчина лет сорока с открытым лицом, светлыми глазами и тем выражением спокойной уверенности, которое бывает у людей, привыкших не играть во власть, а просто делать свою работу. Снимок был явно старый — лет десять, не меньше. Все трое стояли у какого-то загородного дома. Отец выглядел почти моложе меня сегодняшней болью. Лев — жестче, чем я его помнила в начале наших отношений. А третий мужчина смотрел в объектив так, будто не любил фотографироваться, но согласился ради компании.

На обороте отцовской рукой было написано: «До того, как все испортили».

Я почувствовала, как у меня от лица отходит кровь.

— Это Корнеев? — спросила я, не оборачиваясь.

— Да.

Голос Льва прозвучал ближе, чем я ожидала. Он подошел так тихо, что я не услышала шагов.

— Вы были друзьями?

— Нет.

Слишком быстро.

Я подняла на него глаза.

— Врешь.

Он взял паузу.

— Мы работали вместе.

— А это не ответ.

Он посмотрел на фотографию и впервые за все время отвел взгляд не в сторону бумаг, а куда-то внутрь себя. Я знала этот взгляд. Так он смотрел, когда приходилось произносить вещи, которые в нем самом уже давно не помещались без трещин.

— Мы были ближе, чем просто коллеги, — сказал он.

— Насколько ближе?

— Достаточно, чтобы потом мне было не все равно, что с ним стало.

Мне захотелось сказать что-то язвительное, но я не стала. Потому что в этот раз в его голосе не было привычного контроля. Только очень хорошо выученная сдержанность, под которой проступало что-то старое и глухое.

Я снова посмотрела на фотографию.

— Почему отец написал “до того, как все испортили”? Кто это — “все”?

— Не знаю.

— Или не хочешь говорить?

— Вера, если бы я хотел от тебя просто отгородиться, я бы не стоял здесь.

— Нет. Ты бы организовал все еще аккуратнее.

Он почти улыбнулся. Почти — потому что это движение тут же умерло на лице, не успев стать живым.

Я положила фотографию на стол и открыла черную папку. Внутри были копии старых договоров, служебная переписка, несколько листов с внутренними резолюциями и тонкая прозрачная папка с распечатками электронных писем. На части листов стояли визы отца, на части — только его короткие пометки.

Один e-mail сразу выбился из общего ряда.

Тема: «Не проводить без личного подтверждения».

Отправитель: Михаил Корнеев.

Адресат: Аркадий Астахов, копия — Лев Данилов.

Текст был коротким: