Сона Скофилд – Развод в сорок.После тебя я научилась любить (страница 8)

– Нет, Максим. На эмоциях была я. А ты был как раз очень спокоен.

Я не стала проходить дальше в квартиру. Стояла в прихожей, будто боялась, что если зайду в гостиную или на кухню, то снова окажусь в своей прежней жизни, в этих стенах, где все пропитано мной, им, нами. А я уже не хотела быть частью этого «нами».

– Я приехала за вещами, – сказала я.

– Ты серьезно собираешься сейчас уйти?

– А что ты предлагаешь? Остаться и дальше делать вид, что мы семья?

– Я предлагаю хотя бы выслушать друг друга.

Я усмехнулась.

– Ты правда считаешь, что в этой ситуации мне жизненно необходимо услышать твою сторону?

Он чуть повысил голос:

– Да, считаю. Потому что, как бы тебе ни хотелось видеть все черно-белым, у нас давно все было плохо. И ты это прекрасно знаешь.

Вот оно.

Я даже не удивилась. Нет, удивление закончилось вчера. Сегодня внутри меня было только горькое, почти ледяное узнавание: сейчас начнется привычная мужская арифметика, в которой его измена каким-то чудом превращается в итог наших общих проблем.

– Продолжай, – сказала я. – Мне очень интересно, как именно ты объяснишь, что спать с другой женщиной – это результат того, что у нас было плохо.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала: смесь раздражения и усталого превосходства. Словно я опять не понимала какой-то очевидной истины, а ему, бедному, приходится разжевывать.

– Я не оправдываю то, что произошло.

– Нет? А звучит именно так.

– Дай договорить.

Я скрестила руки на груди.

– Говори.

Он молчал несколько секунд, подбирая слова. И я вдруг подумала, что, наверное, он репетировал этот разговор весь день. Ходил по квартире, смотрел в окно, пил кофе, писал и стирал сообщения, строил в голове убедительную речь. Речь, в которой он будет не подлецом, а человеком, загнанным обстоятельствами. Мужчиной, который долго терпел, запутался, оступился, но тоже страдает.

– Мы с тобой давно живем как соседи, – наконец сказал он. – Ты же сама это чувствуешь. Между нами уже давно нет близости. Ни эмоциональной, ни… никакой. Дома только быт, усталость, разговоры о проблемах. Ты все время напряженная, недовольная, закрытая. С тобой стало невозможно говорить.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Не потому, что слова были неожиданными. Наоборот. Они были слишком ожидаемыми. Слишком удобными. Слишком гладкими.

– Со мной стало невозможно говорить? – переспросила я тихо.

– Да.

– А ты пытался?

– Пытался.

– Когда? Между звонками ей? Или после секса с ней?

– Вот видишь? – раздраженно бросил он. – О чем я и говорю. С тобой невозможно обсуждать что-то спокойно.

Я почувствовала, как по телу пробежала волна холодной ярости.

– Нет, Максим. Спокойно обсуждают выбор плитки в ванную. А не измену мужа.

Он отвернулся, будто сдерживая раздражение.

– Я не хотел, чтобы так вышло.

– Но так вышло. Причем не случайно, не один раз, не по пьяни и не в припадке безумия. Ты выбрал это. Раз за разом. Осознанно.

– Алина, хватит делать из меня чудовище.

Я рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Коротко, зло.

– Я ничего из тебя не делаю. Ты прекрасно справляешься сам.

Он резко повернулся ко мне.

– Хорошо. Хочешь честно? Давай честно.

И вот тут воздух в прихожей будто стал тяжелее.

Потому что я сразу поняла: сейчас будет больно не просто от правды. А от той формы, в которой он решит ее подать. Когда человек чувствует, что теряет контроль, он начинает говорить не для искренности, а для удара.

– Давай честно, – повторила я.

Он сделал шаг ко мне. Не слишком близко, но так, чтобы смотреть прямо в глаза.

– Я давно рядом с тобой не чувствую себя мужчиной.

Я не шелохнулась.

Только внутри что-то оборвалось еще глубже, хотя, казалось бы, куда уже.

– Что это значит? – спросила я.

– Это значит, что ты перестала быть женщиной, с которой хочется жить легко. Все время усталость, обиды, напряжение, контроль. Ты как будто постоянно ждешь, что я в чем-то виноват. Дома тяжело. Ты сама стала тяжелой, Алина.

Каждое слово ложилось на меня как пощечина.

Ты стала тяжелой.

Я повторила эту фразу про себя и вдруг увидела всю нашу совместную жизнь в искаженном, страшном свете. Как я после работы шла в магазин. Как ночью вставала к температурящей Лизе. Как считала расходы. Как напоминала ему о визите к врачу его матери. Как тащила на себе дом, быт, заботы, его срывы, его кризисы. Как училась угадывать настроение по хлопку двери. Как перестала просить о простых вещах, потому что в ответ слышала: «Не начинай». Как постепенно отучилась быть легкой, потому что рядом с ним за легкость всегда приходилось платить собой.

А теперь он стоял напротив и сообщал мне, что проблема в том, что я стала тяжелой.

– Понятно, – сказала я, хотя на самом деле ничего уже не понимала. – То есть я стала неудобной.

– Я этого не говорил.

– Не надо. Я переведу. Ты хотел женщину, рядом с которой не надо сталкиваться с реальностью. Не надо слышать о счетах, о проблемах, о дочери, о быте, о том, что дома кто-то устал не меньше тебя. Ты хотел красивое, легкое пространство, в котором ты снова главный, желанный, молодец. И нашел его. Поздравляю.

Он поморщился.

– Опять ты все упрощаешь и передергиваешь.

– А что я передергиваю? Твою фразу «с ней легко»? Или вот эту – «ты стала тяжелой»?

Он молчал.

Я смотрела на него и вдруг с ужасом понимала: какая-то часть меня все еще ждала, что он сейчас остановится. Что увидит, как я бледнею от его слов. Что поймет, какую страшную, невозвратную вещь делает. Что скажет: прости, я не это имел в виду, я зол, я запутался, я не хочу тебя добивать.

Но он не останавливался.

– Ты давно перестала интересоваться мной как мужчиной, – продолжил он уже спокойнее. – Между нами все свелось к обязанностям. Ты смотришь на меня как на функцию. Понимаешь? Как на часть механизма. Мне рядом с тобой стало пусто.

Я моргнула.

Пусто.

Значит, вот как это называется.

Не годы вместе. Не семья. Не трудности, которые мы проходили вдвоем. Не взросление. Не усталость двух людей, которые слишком много тащили и слишком мало говорили по-настоящему.