Сона Скофилд – Развод в сорок.После тебя я научилась любить (страница 10)

– Мне надо собрать вещи, – сказала я.

Он кивнул. Слишком быстро. Как будто тоже выдохнул, что эта часть разговора закончилась.

Я прошла в спальню и застыла на пороге.

Наша спальня.

Точнее, не наша уже. Комната, в которой стояла двуспальная кровать с серым покрывалом, комод, шкаф, мои духи на туалетном столике, его часы в блюдце у лампы. Все на своих местах. Все так, как было позавчера, неделю назад, месяц назад.

И только я уже не была той женщиной, которая сюда входила раньше.

Я открыла шкаф и стала складывать вещи в дорожную сумку. Белье, свитера, джинсы, пару платьев, косметику, лекарства, зарядки, документы. Движения были механические, четкие, почти деловые. И именно эта деловитость пугала меня больше всего. Как будто внутри уже включился режим выживания: не думай, не чувствуй, просто собирай.

Максим появился в дверях.

– Надолго ты уходишь?

Я не обернулась.

– Не знаю.

– Мы должны будем обсудить, как сказать Лизе.

Имя дочери резануло особенно.

Лиза.

Наша девочка. Уже взрослая, самостоятельная, но для меня все равно девочка. Та, которая до сих пор приезжала домой на выходные и ложилась на диван с ноутбуком, болтая ногами. Та, которая в детстве забиралась к нам в кровать по утрам. Та, которая еще недавно говорила: «У меня самые нормальные родители среди всех моих друзей».

У меня задрожали пальцы.

– Не впутывай ее в свои «мы должны», – сказала я. – Я скажу ей сама, когда буду готова.

– Она моя дочь тоже.

– Правда? А когда ты ложился к другой женщине, ты об этом помнил?

Он замолчал.

Я положила в сумку еще несколько вещей, затем резко закрыла молнию.

И вдруг поняла: я не могу забрать все сразу. Половина моей жизни останется здесь – в шкафах, в ящиках, в книгах, в кружках, в привычках, в запахах. Невозможно за один вечер вынести из квартиры восемнадцать лет.

Но можно вынести себя.

Я взяла сумку и вышла в коридор. Максим стоял там, мрачный, напряженный, будто ждал чего-то еще. Последней фразы. Последней сцены. Может быть, даже последних слез.

– И это все? – спросил он.

Я посмотрела на него.

– А что еще должно быть?

– Не знаю. Мы же не чужие люди.

Я едва заметно кивнула.

– Вот именно это ты и должен был помнить раньше.

Он сделал шаг ближе.

– Алина…

– Нет.

Одно слово. Но в нем было все, что я не сказала.

Нет – твоим объяснениям.

Нет – разделенной вине.

Нет – твоей жалости, если она вдруг появится.

Нет – моей старой привычке ставить тебя выше себя.

Он остановился.

И я вдруг увидела в его глазах что-то похожее на растерянность. Настоящую. Будто только сейчас до него дошло, что я могу не просто плакать и страдать. Я могу уйти.

Не театрально. Не на час. Не чтобы наказать.

По-настоящему.

Я открыла входную дверь.

– Ты вернешься? – спросил он мне в спину.

Я замерла на секунду.

Очень хотелось ответить красиво. Холодно. Достойно. Так, как отвечают героини в кино, когда уходят от мужчины, который их недостоин. Но я не была героиней кино. Я была живым человеком с трясущимися руками и сердцем, которое все еще болело по тому, кого уже нельзя было вернуть.

Поэтому я сказала правду:

– Я не знаю.

И вышла.

На лестничной площадке воздух показался холоднее, чем дома. Или это просто внутри у меня стало пустее.

Лифт ехал медленно. Сумка тянула плечо. В горле стоял ком, но слез не было. Наверное, на сегодня их запас закончился. Или боль перешла в ту фазу, когда уже не плачешь, а просто существуешь, как после сильного удара по голове – немного оглушенно, немного мимо себя.

Когда я вышла из подъезда, Таня уже ждала у машины.

Она увидела мое лицо и сразу все поняла.

– Ну? – спросила она, забирая у меня сумку.

Я села в машину, закрыла дверь и только тогда прошептала:

– Он сказал, что я стала тяжелой.

Таня замерла на секунду. Потом очень медленно, сквозь зубы, произнесла:

– Какой же он подонок.

Я покачала головой.

– Нет, хуже. Он сказал это так, будто говорит правду. Понимаешь? Не чтобы специально ранить. А потому что действительно так думает.

Таня завела мотор, но не трогалась с места.

– А ты что думаешь?

Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на подъезд, из которого только что вышла не я прежняя, а какая-то новая, незнакомая женщина.

– Я думаю, – сказала я медленно, – что он добил меня не изменой.

Таня молчала.