Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 11)
– Я уеду на пару часов, – сказал он.
Она кивнула, продолжая смотреть в окно.
– Нам нужно будет еще обсудить, как жить дальше.
На этот раз она повернулась.
– Нет, Максим. Это тебе нужно будет обсудить. А я сначала решу, хочу ли вообще еще что-то обсуждать с человеком, который принес предательство в мой дом и ждет, что я буду вести себя с ним деликатно.
Он посмотрел на нее долго, словно хотел ответить колкостью. Но не ответил.
Только взял ключи и вышел.
Когда дверь за ним захлопнулась, Алина не бросилась проверять, правда ли он ушел. Не заплакала. Не закричала. Просто стояла на кухне среди запаха вчерашнего ужина, разбитой посуды и пустой вазы и чувствовала, как внутри поднимается новое, еще непривычное ощущение.
Боль осталась.
Унижение осталось.
Любовь, к сожалению, тоже не умерла мгновенно.
Но рядом с ними уже росло что-то еще.
Неумолимое понимание, что назад дороги нет.
И что в этом доме она больше не будет той женщиной, которую можно предать, а потом усадить за стол и объяснить, почему ей стоит быть сдержаннее.
Она подошла к холодильнику, достала чизкейк, который пекла для Максима, и некоторое время просто держала его в руках. Потом открыла мусорное ведро и, не дав себе времени передумать, выбросила его целиком.
Ничего спасать уже было не нужно.
Только себя.
И впервые за эти сутки эта мысль не показалась ей красивой фразой из чужой книги.
Она показалась единственной правдой.
Глава 3. Я больше не твоя жена
После того как Максим ушел, квартира не стала тише.
Наоборот – в ней как будто осталось слишком много звуков, которых раньше Алина не замечала. Тиканье часов в гостиной. Шум воды в трубах у соседей. Далекий гул лифта. Сигнал домофона на первом этаже. Хруст ее собственных шагов по полу. Даже холодильник гудел как-то громче обычного, будто жизнь вокруг не только не собиралась останавливаться, но и намеренно подчеркивала свою равнодушную непрерывность.
Алина стояла на кухне у пустой вазы, в которую еще вчера ставила белые тюльпаны, и чувствовала странную слабость во всем теле. Не ту, которая бывает после слез. И не ту, что приходит после бессонной ночи. Это было что-то глубже – будто внутри вынули главный опорный стержень, и теперь ей приходилось стоять на одной только воле.
На столе лежал телефон.
Он молчал.
И эта тишина вдруг оказалась почти такой же мучительной, как звонки Максима ночью. Когда он звонил, это раздражало, злило, рвало по живому. Но в звонках хотя бы было признание: случилось что-то огромное. А сейчас его не было. Он ушел, оставив после себя запах чужого объяснения, и тишина словно спрашивала Алину: ну и что теперь?
Она села за стол, поставила перед собой кружку с остывшим чаем и неожиданно поняла, что не знает, кому можно позвонить.
Матери?
Нет.
Мать всплеснет руками, ахнет, а потом, скорее всего, скажет что-нибудь из старого женского арсенала выживания:
Подруге?
У нее была Лена – университетская, близкая, из тех, с кем не обязательно говорить каждый день, чтобы чувствовать родство. Но стоило Алине представить, как она произносит вслух:
Она так и сидела, сжимая кружку, пока телефон наконец не завибрировал.
На экране высветилось: Лена.
Алина замерла.
Как будто подруга почувствовала.
Или это было простое совпадение: среда, почти полдень, давно не списывались, захотелось узнать, как дела. Когда жизнь рушится, даже самые случайные вещи кажутся почти мистическими.
Телефон звонил долго. Алина смотрела на имя и не отвечала. Потом звонок оборвался. Сразу пришло сообщение:
И вот эти простые слова –
Алина нажала вызов.
Лена ответила почти сразу:
– Ну слава богу. Я уже решила, что ты опять закопалась в своих домашних делах и не смотришь в телефон.
Несколько секунд Алина молчала. Лена сразу уловила это.
– Али? Что случилось?
И тогда Алина сказала.
Не красиво. Не собранно. Не с заранее продуманной историей. Просто выдохнула в трубку:
– Максим мне изменяет.
На том конце воцарилась такая тишина, что Алина на секунду подумала: связь пропала.
Потом Лена очень тихо спросила:
– Ты уверена?
И этот вопрос был не упреком. Не сомнением. Просто последней попыткой проверить, не ослышалась ли она.
– Да, – ответила Алина, и голос у нее сорвался. – Я вчера сама их видела.
Она думала, что дальше начнется истерика, что придется рассказывать сквозь слезы, что Лена начнет ахать, спрашивать, орать, возмущаться. Но та сказала только:
– Я еду.
– Не надо…
– Надо. Не спорь со мной. Через сорок минут буду.
И сбросила.
Алина опустила телефон на стол и вдруг почувствовала облегчение. Маленькое. Неровное. Но настоящее. Как будто кто-то, наконец, разделил с ней воздух в этой квартире, переставшей быть безопасной.
До приезда Лены оставалось время. А значит – нужно было что-то делать. Не сидеть же так, в мятых домашних вещах, с кухней, похожей на место бытового преступления.
Она принялась убирать.
Сначала осторожно собрала осколки тарелки и бокалов в пакет, туго завязала его и вынесла в мусоропровод. Потом отмыла раковину. Выбросила рыбу. Сняла скатерть. Убрала вторую тарелку, которой так и не суждено было стать частью семейного ужина. Потом долго мыла стол – хотя на нем уже ничего не было, кроме солнечных пятен и пары крошек.
Уборка не делала ей легче. Но давала ощущение движения.
Словно, избавляясь от следов вчерашнего вечера, она хотя бы немного освобождала пространство от его власти.
Потом Алина пошла в спальню.