Сона Скофилд – Попаданка в тело невесты по принуждению (страница 11)

Он чуть склонил голову.

— Не сомневаюсь. Но в этом доме героини долго не живут.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Вы действительно думаете, что этой ночью что-то случится?

— Я думаю, — сказал он, — что после скандала за ужином кто-то захочет исправить ситуацию быстрее, чем обычно.

— Обычно?

Он замолчал. Ненадолго. Но мне хватило, чтобы уловить: слово сорвалось не случайно.

— Здесь уже были такие ночи? — спросила я.

— Да.

— И чем они заканчивались?

— Для женщин — по-разному. Для дома — одинаково удобно.

Я стиснула зубы. Значит, страх в коридорах, оговорки, записки, дрожащие служанки — это не случайность одного дня. Это система. В этом доме невест ломали не в переносном смысле. Их действительно проверяли. Давили. Убирали. И, похоже, делали это так давно, что уже перестали считать чем-то особенным.

Я подошла к окну и отдернула край портьеры. Снаружи была черная ночь, внутренний двор в огнях и редкие фигуры стражи у ворот. Бежать? Глупо. Без памяти, без союзников, в чужом теле, в чужом платье, в доме, который знает каждую свою дверь лучше меня. Нет. Бежать я еще не могла. Но и подчиняться — не собиралась.

— Вы хотели спросить что-то еще, — сказал Рейн у меня за спиной.

— Я хотела спросить, сколько женщин до меня входили в эти покои так же, как я сейчас. Понимая, что выбора у них нет.

Ответ пришел не сразу.

— Достаточно, чтобы вы мне не позавидовали, — произнес он.

Я обернулась.

— А вам?

— Что — мне?

— Вам их было жаль?

Он встретил мой взгляд прямо.

— Иногда жалость унижает сильнее жестокости.

— Красивый ответ.

— Неприятный, — поправил он.

Я хотела сказать что-то резкое, но меня остановил звук. Очень тихий. Почти неразличимый. Шорох за стеной. Не шаги. Не голос. Что-то похожее на легкое царапанье. Рейн услышал то же самое. Я поняла это по тому, как мгновенно изменилось его лицо.

Он приложил палец к губам.

Потом бесшумно подошел к стене у камина. Я смотрела, ничего не понимая, пока он не нажал на резной металлический выступ между панелями. В дереве что-то тихо щелкнуло. Узкая створка, которую я приняла за часть обшивки, чуть отошла в сторону.

Тайной ход.

У меня перехватило дыхание.

Рейн резко распахнул панель. За ней оказался узкий темный проход. И там, замерев в полуобороте, стояла девушка в сером платье служанки. Совсем юная. Та самая, что утром держала меня под руку у зеркала.

Она вскрикнула и попятилась, но Рейн уже схватил ее за запястье и втащил в комнату.

— Не надо! — выдохнула она. — Милорд, пожалуйста, я не хотела…

— Лжешь, — спокойно сказал он. — И очень плохо.

Я смотрела на нее, чувствуя, как внутри снова леденеет все сразу. Значит, в покои есть тайные входы. Значит, за невестами здесь следили даже ночью. Значит, предупреждение было не преувеличением.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Девушка подняла на меня огромные, перепуганные глаза.

— Лина, миледи.

— И что ты делала в стене, Лина?

— Я… я только хотела убедиться, что вам все принесли…

— Через потайной ход? — спросила я.

Ее губы задрожали.

Рейн не отпускал ее руку.

— Кто послал?

— Никто…

Он чуть сильнее сжал пальцы. Девушка всхлипнула.

— Лина, — сказал он тихо, — я очень устал за сегодняшний день. Не заставляй меня делать то, что тебе не понравится.

Она зажмурилась.

— Госпожа Сивейра велела проверить, все ли в порядке.

— В покоях новобрачных? — уточнила я. — Через потайную стену?

Служанка молчала. Ответ уже был не нужен.

Рейн отпустил ее так резко, что она едва не упала.

— Сколько таких ходов в этой комнате?

Она замотала головой, словно надеялась не отвечать.

— Сколько? — повторил он.

— Два, милорд, — прошептала Лина. — Один за камином… и еще один за шкафом у спальни.

Мне стало почти смешно. Не от веселья. От точности издевательства. Они даже ночное уединение новобрачных превратили в клетку с обзором.

— Ключи? — спросил Рейн.

— У госпожи Сивейры… и у…

Она запнулась.

— И у кого еще?

— У лорда Хагена.

Тишина ударила сильнее крика.

Я перевела взгляд на Рейна. Он стоял неподвижно. Слишком неподвижно. И вдруг я впервые увидела в нем не холод, не усталость, а очень чистую, ледяную ярость. Не такую, которая взрывается. Такую, которая становится опасной именно потому, что не выходит наружу.

— Вот, значит, как, — произнес он.