Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 2)

Я чуть не рассмеялась.

Как быстро некоторые люди чувствуют беду, даже если ты еще не успела ее назвать.

Я не ответила.

Вместо этого пошла в спальню.

Наша спальня тоже была слишком аккуратной. Кровать застелена. На тумбочке его часы. На моей – крем для рук, книга, резинка для волос. На кресле рубашка, которую я собиралась отправить в стирку. Все так, будто здесь живут люди, которые давно научились быть друг другу домом.

Я подошла к комоду и открыла верхний ящик, где Артём обычно бросал чеки, мелочь, зарядки, документы, всякую мужскую ерунду, которую потом почему-то разбирала я.

Ничего.

Закрыла.

Открыла второй.

Тоже ничего особенного.

Я не искала улики. Наверное, глубоко внутри я уже знала, что улики – это для женщин, которые еще сомневаются. А я уже нет. Мне хватило лица той женщины за стойкой. Хватило этого проклятого “наверное”.

Я села на край кровати и впервые за весь день подумала не о нем.

О себе.

О том, как я выгляжу со стороны.

Ухоженная жена тридцати трех лет. Без детей – мы все откладывали, потому что «сначала надо пожить для себя». Хорошая фигура. Спокойный характер. Умение не выносить мозг. Умение поддержать. Умение понять. Умение подстроиться. Умение быть взрослой.

Мужчины очень любят женскую взрослость, пока она делает их жизнь удобной.

Я вдруг ясно увидела свою роль в нашем браке. Не любимая. Не незаменимая. Даже не главная.

Надежная.

А надежных не боятся потерять. Надежные всегда на месте. Надежные простят, подождут, войдут в положение, не устроят сцену, не разрушат общий уют. Они вообще очень полезны в хозяйстве – как хороший матрас, как ровный свет в квартире, как правильно настроенный интернет.

Я сидела на кровати и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается не слеза, не истерика, а что-то более тяжелое.

Стыд.

Будто меня раздели не перед мужем, а перед городом.

Перед той женщиной в химчистке.

Перед официантом в отеле.

Перед администратором на ресепшен.

Перед кем-то еще, чьего лица я никогда не узнаю, но кто уже видел моего мужа не тем, кем видела его я.

И больше всего меня раздавило не то, что он мог любить другую, хотеть другую, врать мне.

А то, что кто-то посторонний, совершенно чужой, мог посмотреть на меня и подумать: она еще не знает.

Я легла на кровать прямо в джинсах, не снимая обуви, и закрыла глаза.

Воспоминания полезли сами.

Как он в последние месяцы стал чаще задерживаться.

Как вдруг начал внимательнее следить за собой.

Как смеялся в телефон, отвернувшись.

Как однажды в субботу уехал якобы на встречу с партнером и вернулся слишком довольный для человека, который шесть часов обсуждал бюджеты.

Как стал реже злиться на мои вопросы – не потому что стал лучше, а потому что мужчина, у которого есть кто-то на стороне, часто делается снисходительнее к жене. В нем появляется сытая мягкость. Он уже взял свое в другом месте и теперь может позволить себе великодушие дома.

От этой мысли меня передернуло.

Я резко села.

На тумбочке лежала наша совместная фотография с прошлогоднего отпуска. Мы стояли на фоне моря, загорелые, красивые, почти одинаково улыбающиеся. Я помню тот день. Помню, как мы ругались утром из-за ерунды, а потом сфотографировались так, будто счастье – наша естественная среда.

Я взяла рамку и перевернула лицом вниз.

Не разбила.

Просто перевернула.

Это почему-то показалось мне страшнее.

К шести вечера я уже знала главное: я не хочу встречать его в слезах.

Я не хотела давать ему облегчение в виде понятной реакции.

Не хотела, чтобы он зашел домой, увидел мои красные глаза и сразу понял, с какой маской ему сегодня быть – виноватой, усталой, раздраженной, ласковой, оскорбленной, какой угодно.

Нет.

Я хотела посмотреть на него иначе.

Как смотрят на человека, который еще не знает, что его ложь уже умерла.

Я встала, пошла в ванную, умылась холодной водой, заново накрасила ресницы и даже подвела губы. Не ярко. Так, как делала всегда, когда нужно было выглядеть собранной.

Потом переоделась в домашнее платье цвета темного вина. Артём любил его. Говорил, что в нем я выгляжу “слишком спокойно для такой красивой женщины”.

Тогда мне казалось это комплиментом.

Теперь я слышала в этом приговор.

Я включила свет на кухне, достала тарелки, поставила чайник и поймала свое отражение в черном стекле окна.

Со стороны все было идеально.

Жена дома.

Ужин почти готов.

Свет теплый.

Тишина ровная.

И только я одна знала, что прямо сейчас в этой красивой квартире сидит женщина, которая уже никогда не сможет жить в ней так, как жила утром.

Замок в двери повернулся в двадцать минут девятого.

Я не пошла в прихожую.

Пусть зайдет сам.

Пусть найдет меня здесь – за столом, с прямой спиной, с сухими глазами, с лицом, на котором уже нет ни одной прежней просьбы.

– Марин, ты дома? – крикнул он, снимая обувь.

Голос был обычный. Теплый. Уверенный.