Сона Скофилд – Мужчины делили меня как территорию (страница 2)

Я встретила его в прихожей и сразу возненавидела себя за то, что внутри все напряглось. За то, что я все еще ждала каких-то объяснений. За то, что часть меня до сих пор жила как собака у двери: по шагам, по запаху, по голосу.

Он снял пальто, бросил ключи на тумбу и скользнул по мне быстрым взглядом.

– Что на ужин?

Ни «привет». Ни «как ты». Ни даже дежурного поцелуя в щеку.

– Рыба и салат.

– Опять салат? – поморщился он. – Ты можешь хоть иногда готовить нормальную еду?

Я посмотрела на него и вдруг очень ясно поняла, что ему не понравился бы никакой ответ. Не салат. Не картошка. Не мясо. Не я в платье. Не я без платья. Не я молчащая. Не я говорящая.

Есть люди, которым не нужна живая женщина рядом. Им нужен экран, на который можно проецировать собственное раздражение.

– Могу, – тихо сказала я.

Он прошел мимо меня на кухню, сел за стол, взял вилку и спросил, не глядя:

– Ты чего такая?

Я едва не рассмеялась. Потому что это был один из его любимых вопросов. Он всегда произносил его так, будто мои чувства возникали на пустом месте, без его участия. Будто я сама по себе однажды с утра решила стать грустной, неудобной, испорченной.

– Какая? – спросила я.

Он поднял глаза.

– С лицом этим. Недовольным.

Я стояла напротив него и чувствовала, как во мне поднимается что-то старое, горькое, почти забытое. Не смелость даже. Скорее усталость такого размера, после которой уже трудно бояться.

– У меня обычное лицо, – сказала я.

Он отложил вилку.

– Начинается.

И вот тут я вдруг увидела нас со стороны. Кухню. Свет над столом. Его раздраженное, красивое, холодное лицо. Себя – в домашней кофте, с собранными кое-как волосами, с руками, опущенными вдоль тела, как у школьницы, которую вызвали к доске. Увидела и поняла, что эта сцена повторялась между нами сотни раз. Только раньше я думала, что в каждой такой сцене у меня есть шанс сделать все правильно и избежать конфликта.

А сегодня впервые почувствовала другое.

Конфликт уже был. Он давно жил в стенах этой квартиры. Просто раньше я называла его браком.

– Я устала, – сказала я.

Он прищурился.

– От чего?

От тебя.

Эти слова так и не сорвались с губ. Я еще не умела произносить их вслух. Но внутри они уже прозвучали. Четко. Громко. Почти торжественно.

От тебя.

От постоянного ожидания.

От измен, о которых нельзя спрашивать.

От твоих взглядов.

От твоего равнодушия.

От твоей власти.

От себя рядом с тобой.

Но вслух я, конечно, сказала другое:

– Просто день тяжелый.

Он фыркнул, вернулся к тарелке и потерял ко мне интерес так быстро, будто меня выключили кнопкой.

А я стояла и смотрела на него, и в этот момент во мне родилась мысль, от которой стало и страшно, и strangely легче одновременно.

Меня уже давно никто не спрашивал, чего хочу я.

Ни он.

Ни жизнь рядом с ним.

Ни я сама.

И, наверное, все начинается именно с этого. Не с измены. Не с удара. Не с ухода.

Все начинается в тот день, когда женщина вдруг замечает, что ее больше нет в собственной жизни.

И в тот вечер, пока мой муж ел рыбу, которую даже не почувствовал на вкус, я впервые за долгое время не думала о том, как его не раздражать.

Я думала о другом.

Сколько еще можно прожить, если каждый день понемногу отказываться от себя.

Глава 2. Первую измену я пережила молча

Про первую его измену я узнала не так, как показывают в кино.

Не было ни помады на воротнике, ни чужих волос на сиденье машины, ни анонимного сообщения с фотографией и торжествующим: «Открой глаза, дура». Все случилось гораздо тише. А значит – гораздо страшнее.

Я нашла чек.

Обычный бумажный чек из ресторана, который он никогда не любил. Я знала это точно, потому что однажды сама звала его туда на мой день рождения, и он тогда скривился:

– Там слишком пафосно и маленькие порции.

А через полгода я держала в руках чек из этого самого ресторана. Поздний вечер. Два горячих. Вино. Десерт. И сумма, на которую он никогда не ужинал один.

Я помню, как стояла с этим клочком бумаги посреди ванной, потому что только там можно было закрыться на защелку и хотя бы пару минут побыть одной. У меня дрожали руки, но не от ревности. Тогда это даже не было ревностью в чистом виде. Скорее, предчувствием чего-то унизительного, что сейчас войдет в мою жизнь и уже не выйдет.

Я долго смотрела на этот чек, будто надеялась, что цифры перестроятся сами собой и сложатся в другую правду.

Но бумага не умеет жалеть женщин.

В тот вечер я ничего не сказала. Это теперь мне легко рассуждать о достоинстве, границах и красных флагах. А тогда я сидела на краю кровати в спальне и ждала, пока он выйдет из душа, и внутри у меня шла какая-то жалкая, лихорадочная торговля с самой собой.

Может, он был там с клиентом.

Может, это был деловой ужин.

Может, он расплатился за кого-то.

Может, я сейчас задам вопрос – и окажусь идиоткой.

Последнее пугало меня сильнее всего.

Смешно, как женщины боятся выглядеть смешными там, где их уже предают.

Он вышел из ванной в одном полотенце, вытирая волосы. Спокойный. Красивый. Домашний. Такой привычный, что рядом с ним мой страх начинал казаться мне самой чем-то постыдным и ненормальным.