Сона Скофилд – Мужчины делили меня как территорию (страница 4)

Он провел рукой по лицу, шумно выдохнул и посмотрел на меня как на человека, который очень утомил.

– Знаешь, что меня убивает? – сказал он. – То, что с тобой нельзя нормально жить. Ты из всего делаешь трагедию.

У меня перехватило дыхание.

Это был второй удар.

Не «нет». Не «да». Не попытка объяснить.

А сразу – характеристика меня.

Не его поступка. Моей личности.

– Я из этого делаю трагедию? – спросила я.

– А что мне еще думать? Я прихожу домой и каждый раз как на минное поле. Вечное недовольство, вечные взгляды, вечные претензии.

Я смотрела на него и чувствовала, как реальность уходит из-под ног. Потому что еще минуту назад я стояла перед мужчиной, переписывающимся с другой женщиной по ночам. А теперь уже я оказалась причиной всего.

Если бы кто-то снимал нас на камеру и потом показал мне со стороны, я, наверное, увидела бы, как именно ломают восприятие человека. Не кулаками. Не угрозами.

Логикой, в которой ты вечно виновата первой.

– Я просто хочу правду, – сказала я.

– Правда в том, – ответил он, – что ты стала невыносимой.

Эту фразу я запомнила лучше всего.

Не потому, что она была самой жестокой. В моей жизни потом были слова больнее. Но именно после нее я впервые подумала: а если он правда так считает? А если со мной и правда что-то не так? А если другая женщина появилась не потому, что он лжет и предает, а потому, что рядом со мной невозможно?

Вот в таких местах и умирает женская опора на себя.

Не сразу. Очень тихо.

На следующее утро я сварила ему кофе. Сейчас мне хочется подойти к той себе, взять ее за плечи и встряхнуть. Но тогда мне казалось, что я спасаю остатки нормальности. Что если утро будет обычным, если я не начну, не разревусь, не стану добивать вопросами, то, может быть, все еще можно вернуть.

Он взял чашку, поблагодарил даже. И поцеловал меня в висок перед выходом.

Этот поцелуй был страшнее любой грубости.

Потому что именно после таких поцелуев женщины остаются.

После них кажется, что не все потеряно.

Что он просто запутался.

Что нужно быть мягче.

Умнее.

Тише.

Терпеливее.

В тот день я поехала к маме, но так ничего ей и не сказала. Она поставила на стол пирог, налила чай и долго рассказывала про соседку с четвертого этажа, у которой сын наконец-то вернулся из Польши. Я кивала, улыбалась в нужных местах и чувствовала себя человеком с внутренним кровотечением, который пришел в гости в светлом платье и делает вид, что ничего не происходит.

– У вас все хорошо? – вдруг спросила мама, будто что-то все-таки почувствовала.

Я подняла на нее глаза.

И ответила:

– Да.

Это «да» было моим настоящим преступлением против себя.

Не его измена.

Не его ложь.

Не его переписки.

А мое собственное «да» там, где все уже давно было нет.

Вечером, вернувшись домой, я долго сидела в ванной на закрытой крышке унитаза и смотрела в одну точку. Мне казалось, что если я выйду, придется снова играть жену. А я вдруг очень устала играть человека, который еще во что-то верит.

И именно тогда я впервые подумала вещь, которую сама от себя испугалась:

может быть, дело не в том, что он однажды изменил.

Может быть, дело в том, что после этого я осталась.

И тем самым разрешила ему понять, как со мной можно.

Глава 3. Он умел делать меня виноватой во всем

После той ночи с перепиской я несколько дней жила так, будто внутри меня вставили тонкую трещину, которую никто не видит, но я слышу ее каждую минуту.

Снаружи все выглядело почти как раньше. Он уходил на работу. Я делала завтрак. Мы обменивались короткими фразами про магазин, счета, химчистку, доставку, какие-то бытовые мелочи. Иногда он даже улыбался. И именно это было самым страшным.

Я не понимала, как человек может ночью смотреть в глаза другой женщине – пусть даже через экран – а утром спокойно спрашивать, не закончился ли дома кофе.

Но потом я поняла: для него эти вещи не противоречили друг другу. Предательство вообще редко кажется предательством тому, кто привык считать себя центром мира. Если все вокруг существует для его удобства, то и чужая боль становится просто побочным шумом.

Первые дни после разоблачения я еще пыталась говорить.

Осторожно. Мягко. Без претензии в голосе, потому что уже знала: стоит мне чуть повысить тон, и разговор моментально станет не об измене, а о моей истерике.

– Мы можем нормально обсудить то, что происходит? – спросила я однажды вечером, когда он сидел на диване и листал новости в телефоне.

Он даже не оторвался от экрана.

– А что происходит?

– Ты правда не понимаешь?

– Нет, – сказал он спокойно. – Не понимаю, почему ты третий день ходишь с таким лицом.

Вот так это у него работало. Он не спорил с реальностью напрямую. Он просто отказывался признавать, что она вообще существует. И если ты не была достаточно сильной, через несколько минут рядом с ним действительно начинало казаться, что, может, ты и правда все придумала.

– Я видела переписку, – сказала я.

Он наконец поднял глаза. Без вины. Без неловкости. Даже без раздражения – пока.

– И?

У меня до сих пор мороз по коже от этого короткого «и?».

В нем было столько презрения к самому факту моей боли, что мне на секунду стало трудно дышать.

– Мне неприятно, что ты общаешься с другой женщиной так… близко.

– Близко? – усмехнулся он. – Ты сейчас серьезно?

– Она пишет тебе, что скучает.

– И это уже преступление?