Сона Скофилд – Когда развод стал спасением (страница 10)
Его голос был ровным, деловым, почти раздраженно-спокойным.
– Ты почему не отвечаешь на сообщения?
Света беззвучно закатила глаза.
– Потому что не хочу, – сказала я.
– Нам надо нормально обсудить, что делать дальше.
– Обсудим через юриста.
На том конце повисла пауза.
– Ты сейчас серьезно?
– Абсолютно.
– Аня, не занимайся ерундой. Мы взрослые люди.
Я почувствовала, как у меня начинает дергаться уголок рта. Удивительно, сколько отвратительных вещей можно спрятать за словосочетанием «взрослые люди».
– Именно поэтому через юриста, – ответила я.
– Ты хочешь устроить войну?
Света подняла брови и жестом показала мне: «Слышишь? Слышишь этот цирк?»
– Нет, Андрей. Я хочу ясности.
Он выдохнул в трубку.
– Тебя кто-то накрутил?
Вот она.
Еще одна любимая мужская уловка.
Если женщина вдруг перестала быть удобной, значит, это не она сама поняла, что с ней нельзя так обращаться. Нет. Это ее обязательно кто-то «накрутил».
– Нет, – сказала я. – Просто у меня наконец появилось время подумать.
– И до чего ты додумалась?
Я посмотрела в окно.
На серое небо.
На ветки, качающиеся под ветром.
На свое отражение в стекле – бледное, упрямое, измученное.
– До того, что человек, который изменил мне и привел чужую женщину в наш дом, не имеет права разговаривать со мной так, будто это я создаю проблему.
Он молчал.
Потом очень холодно спросил:
– Ты хочешь обсуждать это при посторонних?
Света хмыкнула так громко, что ответ был очевиден.
– Да, – сказала я. – Хочу. Потому что наедине ты слишком хорошо умеешь делать меня виноватой.
Тишина в трубке стала плотной.
Потом Андрей произнес уже другим голосом – тем самым, от которого когда-то у меня холодело внутри. Не крик. Не агрессия в открытую. Хуже. Ледяной контроль.
– Ты перегибаешь.
И вот тут со мной случилось странное.
Еще недавно от этой интонации я бы сжалась. Начала объяснять, смягчать, оправдываться. Но сейчас, при Свете, в собственной кухне, на фоне контейнера с рисом и воды, посреди самого унизительного периода своей жизни, я вдруг ясно увидела всю механику.
Он не разговаривал со мной.
Он пытался вернуть привычное распределение ролей.
Он – тот, кто определяет реальность.
Я – та, кто сомневается в себе и старается не раздражать.
– Нет, Андрей, – спокойно сказала я. – Я перестаю быть удобной. Тебе это не нравится. Это разные вещи.
Света посмотрела на меня так, будто я только что подняла машину голыми руками.
В трубке снова стало тихо.
Потом он усмехнулся. Даже через динамик было слышно.
– Ты сейчас говоришь чужими словами.
– Нет. Своими. Просто раньше ты мне не давал договорить.
И, не дожидаясь ответа, я сбросила звонок.
Руки у меня дрожали.
Не от страха уже. От выброса всего сразу – боли, ярости, унижения и какого-то почти нового ощущения, очень хрупкого, но сильного.
Света медленно улыбнулась.
– Ну здравствуй, – сказала она. – А я уж думала, ты там совсем растворилась в хорошем воспитании.
Я нервно рассмеялась.
– Меня сейчас трясет.
– И будет трясти. Это нормально. Ты много лет жила в одной системе координат, а теперь впервые нарушила ее правила.
Она встала, подошла к окну, открыла форточку. В кухню вошел холодный воздух.
– Слушай, – сказала она, не оборачиваясь. – Хочешь неприятную правду?
– Давай. Кажется, у меня неделя неприятной правды.
– Он еще не раз попытается сделать тебя виноватой. Не потому, что правда на его стороне, а потому что без этого ему придется признать, что он просто оказался слабым, эгоистичным и подлым. А большинство людей на такое не способны. Им легче переписать историю так, чтобы они выглядели хотя бы частично жертвами обстоятельств.
Я молчала.
Потому что это было страшно узнаваемо.
Не только сейчас. За все годы.
Сколько раз я выходила из наших разговоров с чувством, что, может быть, правда и правда слишком многого хочу? Что слишком болезненно реагирую? Что, наверное, нужно быть терпимее, мягче, мудрее?
Слово «мудрее» вообще оказалось ловушкой. Им так удобно заворачивают женское самоотречение, что ты еще и гордишься им, пока теряешь себя.
После ухода Светы квартира снова опустела, но уже не так безжалостно, как раньше. В воздухе остался запах ее духов, на столе – контейнер с едой на вечер, в голове – несколько простых, но очень крепких мыслей.