Сьон Сигурдссон – В холодной росе первоцвет. Криминальная история (страница 11)

И Лео спешит покинуть кафе.

Чиновник закончил телефонный разговор о диете вервольфов, зашипев на собеседника на другом конце провода:

– Да пошел ты! Они сидят там, головы в задницы позасунули, и ты, как я вижу, тоже!

После чего как ни в чем не бывало вернулся к беседе с Лео:

– Я вижу, у вас чистая справка о судимости… Здесь прилагается подтверждение посольства Чехословакии, что вы, пока там проживали, не совершили ничего противозаконного… Ну? А я думал, что вы из Германии…

Чиновник пронзил Лео пытливым взглядом.

– Я из Праги.

– Надеюсь, вы не коммунист?

– Нет, я не состою ни в какой партии, я алхимик.

– О? А это, политически выражаясь, ближе к правым или к левым?

– Это можно отнести к оккультным наукам.

– Да я знаю, просто проверял вас. Алхимик – это тот, кто занимается изготовлением золота, верно?

– Верно, но это прежде всего система духовных практик.

Чиновник напустил на лицо нарочито равнодушное выражение:

– А вы согласны с хризостомской теорией заселения Исландии? Может, мы все здесь “златые уста”, а в бухте Кри`сувик тысячу лет назад заправляли египетские тени? [27]

– Я… сомневаюсь…

Чиновник оживился:

– И правильно! Тем более что все это чушь собачья. А вот как по поводу герулов? Не такая уж безумная идея, как вы считаете?

– Эээ… с ней я совсем не знаком…

– Вот и хорошо! Это же неуважение к исландскому народу – утверждать, что он пошел от племени, которое поклонялось свиньям! И не копайтесь во всем этом, не стоит.

Длинная пауза…

– Так… Справка из Управления полиции Рейкьявика… Все выглядит безупречно. – Чиновник отложил в сторону бумаги. – Но если есть что-то, о чем мы должны знать, если вы хотели мне о чем-то сообщить, то сейчас самое время это сделать. Так будет лучше для всех!

Первое, чем обзавелся Лео, прибыв в Исландию, так это бланком заявления на гражданство. Но прежде чем он успел его заполнить, форма устарела, и он решил это дело забросить. И лишь когда Храпн В. Карлссон, торговец марками, объяснил ему, почему нельзя находиться в стране, не став ее полноправным гражданином, Лео понял, что чем раньше он подаст заявление, тем лучше.

– Вот, допустим, тебя поймали с какими-то из этих марок. Ну, скажем, в твоей квартире случился пожар, и пожарные нашли их у тебя. И что тогда? А тогда – пишите письма, тебя выпрут из страны как будь здоров. С исландцами же так не поступают. Им дают срок, а после отсидки они просто возвращаются к себе домой.

– А с ними что, не все в порядке?

Лео провел рукой по нескольким марочным листам, разложенным на прилавке филателистического магазина. Это были красные марки в 35 э́йриров [28], с извергающейся на заднем плане Гéклой и черной надпечаткой: “5 эйриров”. Качество рисунка оставляло желать лучшего, да и надпечатки сделаны как попало: вверх ногами или сползая за рамку, а кое-где были смазаны и двоились.

Время клонилось к ночи, в дневное время, до закрытия магазина, Храпн не хотел иметь с ним никаких дел. Лео прекрасно понимал почему, и это его совершенно не смущало: он был евреем, а Храпн – отставным членом Партии нацистов [29]. Все их взаимоотношения были окрашены стыдливым нежеланием Храпна прилюдно признавать знакомство с Лео. Когда они встречались на улице, Лео никогда не знал, поздоровается с ним Храпн или нет. Иногда тот скользил по нему взглядом, будто видел в первый раз в жизни, а когда бывал в настроении, то приветствовал, как любого другого. Сам Лео – ясное дело – особо общаться с Храпном не любил, но сейчас у него не было другого выбора.

Храпн толстым пальцем постучал по конверту:

– А ты что, сам не знаешь, что мне продаешь?

– Они что, ворованные?

– Это вопрос не ко мне. Ты же не говоришь мне, откуда они у тебя.

– Меня попросили… не говорить…

– А кто их у тебя покупает, тоже никому не скажешь?

– Конечно, нет!

– Это хорошо…

Лео понятия не имел, во что его угораздило впутаться. Он знал лишь, что в Исландии марки были чем-то гораздо большим, чем просто наклейки, обозначающие оплату почтовых услуг. В Рейкьявике были целые семейные кланы, доход которых держался на марочных махинациях, и занимались они этим делом уже на протяжении трех поколений. Впрочем, марки, которые он сегодня продавал Храпну, попали в его руки совсем из другого источника. Он получил их от человека, который, по всей видимости, работал в типографии “Гутенберг”. По крайней мере, так предполагал Лео.

Их встреча произошла ночью. Лео не мог уснуть, что с ним часто случалось, когда городская фабрика по производству рыбной муки работала на полную мощь и город накрывала зловонная пелена. Местные называли этот смрад запахом денег и спали, словно миллиардеры, а вот таких, как Лео, мучила бессонница. И хотя запах плавящейся плоти и жира чувствовался под открытым небом даже сильнее, чем в его маленькой подвальной квартирке, Лео тем не менее предпочитал это время проводить на улице, где можно было припустить во весь дух в попытке отделаться от кошмарных видений, которые эта вонь вызывала в его голове.

ИЗ ИСТОРИИ ЗЕБРОНАРОДА

Превращение человека в зебру не столь невероятный процесс, как может показаться на первый взгляд. Для выполнения этой задачи немцам потребовалось лишь следующее: старые или новые тюрьмы, преданный делу персонал и отобранные для трансформации люди. Мест заточения на всех оккупированных территориях было предостаточно, а кое-где уже строились новые и даже возводились целые тюремные поселки. Если данные заведения находились в эксплуатации, то заключенных там либо амнистировали, либо сокращали им сроки наказания, либо предлагали во исполнение гражданского долга сотрудничество при проведении трансформаций.

Выбор для этого самых старых тюрем с самыми ужасными условиями содержания свидетельствует о том, что за операцией “Зебраштрайфен” стояли очень находчивые люди. Арестанты, содержавшиеся в застенках на окраине местечка П., попали туда по разным обвинениям. Там я встретил людей всех рас, национальностей, вероисповеданий, политических убеждений и сексуальной ориентации, а также всех возрастов – от совсем подростков до глубоких стариков. Общим для нас было лишь то, что под конец мы все превратились в зебр.

Метод, который немцы использовали для решения этой задачи, демонстрирует их исключительный прагматизм: камеры были переполнены, в двухместку вместо двоих заключенных они помещали пятерых, и только одно это обстоятельство способствовало изменениям в строении наших тел. Трансформация могла произойти стремительно или растянуться во времени. Полагаю, что я провел там месяцев семь, и ровно столько потребовалось, чтобы проявились основные видимые признаки животного: полосатое туловище, раздутый живот, ноги спичками, узловато выступающие колени, торчащие на костлявом черепе уши и отчужденный взгляд.

В первые же недели я почувствовал нарастающую скованность в теле, а моя спина согнулась из-за того, что в толпе человек старается выглядеть ниже ростом. Нам выдали по тоненькому, ободранному одеяльцу, которое годилось на то, чтобы им либо укрыться, либо подстелить под себя на каменный пол. В остальном же тюремное руководство не делало ничего, чтобы улучшить условия в камерах, хотя теперь в каждой из них содержалось на три человека больше, чем положено.

По этой причине нам приходилось по очереди спать на нарах, по очереди проходить отделявшие нары три шага и по очереди снимать напряжение в теле, повиснув на кромке крошечного окошка, которое стало для нас, теснившихся там, единственным отблеском мира.

Поначалу отношения между заключенными были хорошие, мы договорились, что не позволим себя сломить. Некоторые из моих сокамерников, а их за время, что я провел в П., сменилось немало, сидели в тюрьмах и раньше – по разным причинам, – и кое-что знали об искусстве не сбрендить в таких условиях. Первой заповедью было никогда не говорить о семьях или других близких, что остались за тюремными стенами, второй – никогда не обсуждать причину нашего пребывания в П., и третьей – делить поровну еду, табак и прочее из всех передач, которые мы получали.

Забегая вперед, скажу, что все три заповеди были нарушены. Третьей, впрочем, пренебрегали реже прочих, так как нам почти сразу обрубили все связи с внешним миром. Вскоре после этого атмосфера в камере потяжелела, наполнилась переживаниями о возлюбленных, женах и детях, часто раскалялась спорами о политике, религиозных догматах и спорте, а со временем – о сортах пива или внешнем виде спичечных коробков. Нашу неискушенность лучше всего иллюстрирует тот факт, что мы прежде всего старались сохранить хоть какое-то присутствие духа, то есть наше психическое здоровье, а вот о физическом состоянии особо не заботились. Мы не понимали, что немцев-то как раз интересовали наши тела, а будет в теле зебры здоровая душа или больная, их не волновало.

Примерно месяца через три после моего прибытия в П. я увидел первую зебру. Нас еженедельно выводили на пятнадцатиминутную прогулку по тюремному двору. Двор был огорожен, чтобы мы не могли общаться с заключенными из других блоков, и там нас заставляли ходить кругами – с постоянной скоростью, на равном расстоянии друг от друга. Если кто-нибудь ускорял шаг с целью размять суставы, его немедленно наказывали ударом дубинки по бедру. Это невыносимое занятие, не помогавшее ни укрепить мышцы, ни освежить голову, лишь напоминало нам о том, что мы были узниками не только немцев, но и наших собственных тел. В моем сознании билось единственное желание – понестись как сумасшедший, вопя и прыгая, от одной стены к другой.