Сомма Скетчер – Осуждённые грешники (ЛП) (страница 9)

Его взгляд скользит вверх, к моему неряшливому пучку на макушке. У него перехватывает горло, и он бормочет что-то, что едва слетает с его губ. Что? Но прежде чем я успеваю придать этому значение, он выпаливает ответ.

— Синего.

— А какого цвета твои волосы?

— Блондинистые.

— Блять, а ты хорош, — бормочу я, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Я хорош во многих вещах.

Хрипловатый намек в его тоне заставляет мой пульс на секунду остановиться. Что-то теплое касается моего колена, и когда я смотрю вниз, я понимаю, что это его собственное. Он сидел так близко минуту назад?

Не обращая внимания на жар, бросающийся в лицо, я продолжаю.

— Хорошо, сколько вопросов я тебе задала?

Он барабанит толстым пальцем по барной стойке в три раза медленнее, чем бьется мое сердце. Он проводит костяшкой пальца по всей длине своей скулы, прежде чем сказать окончательно: — Двенадцать.

Я выдыхаю так сильно, что выбившиеся волосы, обрамляющие мое лицо, трепещут.

— Дерьмо, — бормочу я себе под нос, осматривая комнату.

Рафаэль смотрит на меня с тихим ликованием. Он берет стакан, медленно вращая жидкость запястьем.

— Жарко?

— Да, потому что ты жульничаешь, — огрызаюсь я в ответ.

Водоворот прекращается.

— Прости?

По холодку, сквозящему в его словах, я понимаю, что ответить, что извинения приняты, было бы не самым умным решением.

— Ты слышал. Ты жульничаешь.

Он ставит стакан на стол.

— А ну повтори, — мягко говорит он, но его взгляд совсем не мягкий.

Я борюсь с желанием извиниться, даже если это просто для того, чтобы снять напряжение, нарастающее у меня под грудной клеткой, но это сработает, только если я удвою усилия.

— Я сказала, что ты жульничаешь. К тому же лжец.

Его челюстные мышцы сводит спазмом.

— Лжец.

— Ага. Ты говорил мне, что раньше не играл в эту игру, но ты играл, не так ли?

— Я уже говорил тебе, что нет.

Проходит секунда. Она превращается в две. Мы смотрим друг на друга, пока густое и липкое осознание просачивается в маленькую щель между нами.

Это был мой пятый вопрос.

Интересно, слышит ли он биение пульса у меня на висках или неровное дыхание. Если он и слышит, то по суровым чертам его лица этого не видно.

Я люблю побеждать. Ощущение того, что ты попала в цель, вызывает привыкание, как любой наркотик. Но сегодня вечером мой кайф улетучивается от ощущения смыкающихся стен. Когда я поднимаю глаза, с нарастающим ужасом понимаю, что это не стены, а команда безопасности Рафаэля, образующая вокруг нас медленно движущийся круг.

О, черт.

Но затем Рафаэль поднимает руку. Это такой тонкий ход, что я бы его не заметила, если бы не блеск его кольца с цитрином, но это немедленно останавливает всю его команду.

— Ты обманула меня, — просто говорит он.

— Неправда. Я спросила тебя, прежде чем мы начали, играл ли ты в эту игру раньше, и ты сказал…

— Нет, — заканчивает он задумчиво.

Его молчание кричит. Мой триумф шепчет.

Я с осторожностью рассматриваю его непроницаемое выражение лица, когда он допивает свой напиток и проводит большим пальцем по нижней губе. Он кладет предплечье на стойку бара.

На долю секунды я думаю, что может быть, только может быть, мне это сошло бы с рук. Но тогда…

— Дэн, передай мне молоток.

Он говорит это так бесстрастно. Как будто его просто попросили уделить время, не потому что ему нужно где-то быть, а просто ради поддержания разговора.

Моя кровь мгновенно застывает.

— Что? Зачем?

Он игнорирует меня. Дэн смотрит на меня взглядом, средним между извинением и я же тебе говорил, затем наклоняется за стойку и возвращается с маленьким молотком, таким, которым разбивают лед.

Или коленные чашечки.

Я не жду, чтобы узнать.

Движимая инстинктом самосохранения и адреналином, я совмещаю две задачи: надеваю шубу и иду спиной к лестнице. Комната погружена в янтарную дымку, жару и страх, все расплывается, кроме молотка и большой руки, обхватившей рукоятку.

Мои каблуки ударяются о нижнюю ступеньку, но на этот раз никакая сильная рука не выскакивает из темноты, чтобы остановить меня от падения. Когда я приземляюсь на спину, удар отдается эхом по позвоночнику, а за ним следует настоящий ужас.

Рано или поздно твои грехи настигнут тебя, Малышка Пенн. Так всегда происходит.

Прощальные слова кузена Рафаэля, обращенные ко мне, звенят в моих ушах, когда черное тепло окутывает мою грудь. Это тень, в которой поблескивают стальной коготь, глянцевый циферблат часов и кольцо с цитрином.

— Пожалуйста, — шепчу я в темноту. Последний раз, когда я сказала пожалуйста с таким отчаянием, был, когда мне было десять, в переулке позади казино Visconti Grand. Это не остановило руки, опускающиеся на меня тогда, и не останавливает сейчас.

Грубая ладонь с мягким прикосновением опускается на моё бедро. Шелковая ткань моего платья спадает в глубоком разрезе, и мгновенно моё сердце падает в пятки.

Кто-нибудь когда-нибудь трогал то, что у тебя под этим милым платьицем?

Страх переходит в ярость, пылающую жаром и опасностью.

Нет.

Но всё происходит так быстро. Я стискиваю зубы, зажмуриваю глаза и сжимаю четырехлистный клевер на шее, когда молоток опускается слева от меня.

Хруст.

Никакой боли. Кости не сломаны. Я открываю глаза и смотрю вниз на свой разрез сбоку, и раскаленное добела смущение немедленно заливает мою кровь.

Черный датчик безопасности. Он лежит разбитый в пластиковых осколках рядом с моим дрожащим бедром. Я не знала, что у этого платья был такой, но, конечно же, он был. Вот почему сработала чертова сигнализация, когда я выходила из магазина.

Мне требуется три долгих секунды, чтобы вспомнить, что нужно дышать. Я набираю полные легкие воздуха, и когда поднимаю глаза, чтобы встретиться со взглядом Рафаэля, а после сердито выдыхаю.

В его взгляде искрится юмор, как будто он только что услышал шутку и смотрит прямо на кульминационный момент.

— Тебе повезло.

— Да? — я огрызаюсь в ответ.

— Мм. Иногда они кладут чернила в эти штуки.

Я пристально смотрю на него. Он прохладный глоток воды для моего пылающего ада. Спокойное зеленое море для моего сотрясающего шторма.