Сомма Скетчер – Осуждённые грешники (ЛП) (страница 63)

Я знал, что это была ты.

Бах.

Я знал, что это была ты.

Бах.

События этого дня повторяются в моей голове, и каждый раз, когда выстрел выводит из себя мои внутренности, я становлюсь все более и более напряженной. Этот человек знал, кто я такая, и хотя он сейчас находится где-то в мешке для трупов, у меня ужасное чувство, что моя тайна не умерла вместе с ним.

Мартин О'Хара, возможно, прямо сейчас находится на пути к Побережью.

Уставившись в стену, я провожу кулоном с четырехлистным клевером вверх-вниз по цепочке, но это мало помогает успокоить нервы. Я не могу понять, стала ли я вдруг самой невезучей девушкой на свете, потому что мое прошлое настигло меня в третьем по спокойствию городке США, или самой удачливой, потому что Рафаэль застрелил брата Мартина по не связанной причине.

Как бы то ни было, я должна бежать. Взять все деньги, лежащие в верхнем ящике комода, и пересечь границу с Канадой. Я вернулась на Побережье, чтобы спастись от своих грехов, но мне начинает казаться, что все, что я сделала — низвергла себя в низший круг ада.

Когда я закрываю глаза, призрак успокаивающих слов Рафаэля у моего уха и его горячей руки на моем животе пробирают меня до мурашек.

Самая худшая часть этого всего? Я думаю, мне здесь нравится.

Оранжевый свет загорается за моими веками, и я в замешательстве распахиваю их. Проходит несколько секунд, прежде чем гостиная снова озаряется двумя быстрыми вспышками подряд.

Что за хрень?

Затаив дыхание, я соскальзываю с дивана и выглядываю в окно. Знакомый Гелендваген небрежно припаркован на другой стороне улицы, его фары направлены на мое окно. В тот момент, когда я отдергиваю штору, они снова вспыхивают.

О, черт возьми, нет. Что Рафаэль здесь делает?

Мое сердце бьется быстрее, когда я отступаю от окна. Я ни за что не сяду в машину этого мужчины, несмотря на глубокое, темное желание снова почувствовать его руки на своем теле. Он только что убил человека из-за проигрыша в Блэкджек. Уехать с ним в ночь было бы одним из трех самых глупых поступков в моей жизни. А я натворила много глупостей.

Мой телефон жужжит на журнальном столике, заставляя меня подпрыгнуть. Это сообщение с неизвестного номера.

Десять.

Я в неверие смотрю на текст, следом приходит еще одно.

Девять.

И еще одно.

Восемь.

Я не из терпеливых, Пенелопа.

Вибрация дребезжит по стеклу, и я беспомощно смотрю, как текстовые сообщения отсчитывают время, словно бомба замедленного действия.

Один.

Я крепко зажмуриваю глаза.

Тишина.

И тут самый громкий гудок, который я когда-либо слышала, слышится сквозь окно и наполняет мою гостиную.

— Блять, — визжу я, зажимая уши руками.

Мэтт резко встает, рассыпая попкорн по полу.

— Что это за хрень?

Мудак с манией величия. Гудок не стихает, и я знаю, что Рафаэль достаточно мелочен, чтобы продолжать сигналить в свой клаксон, пока я не спущусь вниз. Бормоча что-то о том, что я сейчас вернусь, я мчусь через холл, на ходу хватая ключи и засовывая ноги в кроссовки. Спустившись вниз, я выскакиваю на обледенелую улицу, распахиваю дверь со стороны водителя и кричу в темноту внутри машины.

— Прекрати! Господи, остановись!

Рафаэль — это словарное определение невозмутимости. Одной рукой он нажимает на клаксон, закатав рукав до локтя, а другой просматривает электронную почту на своем мобильном. Он отрывает глаза от экрана и окидывает меня безразличным взглядом.

— Скажи пожалуйста.

— Через мой труп…

— Это не похоже на пожалуйста.

Подстегиваемая смесью разочарования и упрямства, я забираюсь в машину и бью в его татуированное предплечье.

— Ради бога, у меня есть соседи…

Моя тирада обрывается на полуслове, когда он бросает телефон на пассажирское сиденье, обхватывает меня сзади за бедра и одним быстрым движением усаживает к себе на колени. На мне только шорты, и моя кожа потрескивает в предвкушении, когда они скользят по мягкой шерстяной ткани его брюк.

Его рука обхватывает мою талию, как ремень безопасности, и гудок клаксона затихает, как будто теперь я слышу его под водой. Я слишком отвлечена твердой, горячей тяжестью его груди, прижимающейся к моей спине, и теплым мужским запахом, окутывающим меня. Это опасное сочетание, из-за которого свет уличных фонарей через лобовое стекло становится туманным.

Его дыхание овевает мой затылок.

— Скажи пожалуйста, Пенелопа.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Я тебя не слышу.

Раздражение возвращает меня к реальности. Я поворачиваюсь и цепляюсь пальцами за цепочку от булавки на его воротнике.

— Пожалуйста, — рычу я.

Наши взгляды встречаются. Когда его рука соскальзывает с руля и касается моего бедра, забава, пляшущая в его глазах, перерастает в нечто более горячее.

Ухмылка исчезает с его лица, и внезапно тишина, о которой я молила, становится слишком громкой.

— Видишь, — мягко говорит он. — Это было не так уж и сложно, не так ли?

Сердце колотится в унисон с вновь пробудившемся пульсом в моем клиторе, и я с трудом слезаю с его коленей на пассажирское сиденье.

— Боже, этот звук был раздражающим, — ворчу я, глядя на соседей, выходящих из своих дверей и вытягивающих шеи в сторону улицы.

— Забавно, что я думаю то же самое каждый раз, когда ты открываешь рот.

— Ты вытащил меня сюда только для того, чтобы позлить?

Включив передачу и повернув руль, мы едем в противоположную сторону от главной улицы.

— Нет, — беззаботно отвечает он. — По словам моих юристов, как твой начальник, я обязан позаботиться о том, чтобы у тебя не проявилось симптомов шока или травмы.

— Чушь собачья.

— Это правда.

— И каковы же эти симптомы?

Уголки его губ приподнимаются.

— Раздражительность. Потеря аппетита.

— Я раздражена, это точно.

Он тянется к заднему сиденью и кладет мне на колени пакет из-под фаст-фуда.

— А что с аппетитом?

Я несколько секунд смотрю на пакет, прижав кулаки к бокам. Когда я, наконец, открываю его и вижу свой обычный заказ из закусочной, что-то теплое и нежеланное скапливается внизу моего живота.

Он вспомнил.