Солянка . – Под одним небом две судьбы (страница 18)

— Ох, бедная ты девочка, монастырь... — протянула она, словно пробуя на вкус это слово. — Должно быть, годы, проведенные в молитвах и покаянии, были суровым испытанием для юной девицы. Вдали от светских раутов, поэтических собраний... За какими занятиями ты коротала время, дитя? Тебя хоть чему-то те жестокие надзирательницы обучили? — Она сделала небольшую паузу, вкладывая в последнее слово тонкую насмешку.

Я опустила глаза, изображая смирение. Если бы не память Ли Цзянь, возможно я бы поверила ее сочувствию, настолько натурально она вздыхала. Но Ли Цзянь жила в этой семье, здесь притворство в крови у всех.

— Вы правы, госпожа, светских развлечений там не водилось, — ответила я тихим, но четким голосом. — Но одиночество — удивительный учитель. Оно заставляет вслушиваться в шепот ветра, вчитываться в строки, которые в суете мира остаются незамеченными. — Я позволила себе поднять на нее взгляд. — А еще в монастыре была библиотека. Пусть и небольшая, и пыльная, но в ней находились труды, забытые столичными модниками. Когда душа томится по знанию, ее не остановить ни каменными стенами, ни запертыми воротами.

Повисла тишина. Мои слова, лишенные дерзости, но политые скрытой силой, бросили вызов представлениям Ван Гуйжэнь о невежественной затворнице. Чэнь Ань слегка склонил голову набок, в его взгляде мелькнула тень интереса.

В этот момент слуги внесли новый чайник. Аромат, который разлился по залу, был новым: густым, смолистым, с горьковатыми нотами полыни и сладким послевкусием горных трав.

— "Серебряные иглы с пика Белого облака", — с гордостью произнесла Ван Яньси, разливая чай по фарфоровым чашкам. — Его даровал моей сестре сам император.

Я сделала небольшой глоток. Чай был и впрямь восхитителен, сложен и многогранен. Но что-то подсказывало мне, что это афера, устроенная мачехой. Не стала бы она так разоряться на нелюбимую падчерицу. А уж колкости ее властной сестры даже не оставляли места для раздумий.

Они хотят унизить меня, но я не улавливаю сути.

— Скажешь тоже, обычный чай. Весь Запретный город наслаждается его вкусом, — чуть покраснела Ван Гуйжэнь.

Потом она сделала величественный жест рукой. Одна из ее служанок поднесла ларец, а когда его открыли, все домашние ахнули.

Тут я совсем растерялась и обернулась на Сяо Лань. Она пожала плечами, явно показывая, что тоже не понимает, отчего все восхищены подношением.

Внутри лежала груша. Да, красивая, да спелая, но почему ей все восторгаются?

— Ох, Вэй, ты верно не знаешь, каким подарком нас одарила Ван Гуйжэнь, — спохватилась мачеха. — Это хрустальная груша сорта "лунный свет". Она растет лишь на залитых лунным светом склонах далекого Шэньчжоу. Мы разделим его на всех.

Ван Яньси лично взялась за нож и аккуратно разрезала плод. Аромат, хлынувший наружу, был ослепительным — смесь персика, жасмина и чего-то неуловимого. Самую сердцевину, самую сочную часть, с темными, похожими на икринки, семечками, она отделила, положила на тарелку и, простирая руку через весь стол, предложила мне.

— Наверстай упущенное, дитя, — прозвучал ее голос, медвяный и острый, как лезвие. — Вкуси, наконец, блага цивилизации, которых была лишена все эти годы.

В это же мгновение сознание словно раскололось на две части. Мне было так больно, что я чудом не вскрикнула. Следом перед глазами возникли картинки, а еще позади засуетилась Сяо Лань, будто сообщавшая, что грушу есть не следует.

Память Ли Цзянь услужливо подсказала, что груша щедро наделена танином. Лечебным веществом, способствующим улучшению пищеварения, избавлением от токсинов, улучшению показателей в крови. Но если его много, то эффект будет подобен яду. Больше всего танина накапливалось в сердцевине. А перед этим мы пили вкусный чай, который был собран из трав, содержащих злополучное химическое соединение.

Я приняла блюдце и положила его перед собой.

Вряд ли Ван Яньси, да и все остальные в курсе, что такое танин, просто мачехе или Ван Гуйжэнь известны последствия, которые произойдут после чаепития и наслаждения фруктом. Мне определенно станет плохо, я почувствую тошноту, резкую боль в животе. Я не умру, это факт, но сильно опозорюсь перед наложницей императора и женихом моей сестры.

И что мне делать? Отказаться? Тогда я прослыву грубиянкой. Согласиться? Тогда я непременно испорчу память о Ли Цзянь.

На ум не пришло ничего лучше, чем:

— Это слишком щедрый жест, — я картинно поднесла пальцы к уголку глаз, утерев несуществующие слезы. — Матушка, вы так добры. Я не могу вкушать сердцевину плода одна, ведь я, наконец-то, обрела семью. Прошу вас, умоляю, не отказывайтесь. Давайте разделим сердцевину плода на всех. Отец, — повернулась я к Ли Жуню, — только ты и сможешь разрезать настолько ценный подарок госпожи.

Хозяин дома, муж Ван Яньси, очевидно, понятия не имел, что в этой груше есть какой-то злой умысел. Он с отеческой лаской и восторгом взглянул на меня и моментально согласился.

Ли Жунь, с видимым удовольствием разрезал драгоценную сердцевину груши на аккуратные дольки, стараясь, чтобы каждому досталось поровну. Его движения были плавными, исполненными гордости за то, что в его доме чествуют столь дорогого гостя и вкушают столь изысканный плод. К тому же он радовался и моей прозорливости. Я не показала жадность или беспечность, напротив, старалась позаботиться обо всем. Отеческое сердце дрогнуло.

Я наблюдала, как слуги разносят маленькие фарфоровые тарелочки с прозрачной, сочной мякотью. Мой взгляд скользнул по лицам собравшихся.

Ли Цзяо, чьи глаза блестели от алчности и самодовольства, почти выхватила свою долю из рук служанки. Она даже не стала дожидаться остальных, откусив большой кусок и закрыв глаза от наслаждения. На ее лице читалось торжество: она вкушала не просто фрукт, а символ своего превосходства, знак близости к тете-наложнице и могущественному жениху. Я мысленно покачала головой. Вот кого следовало бы уличать в невежестве и жадности, а не меня.

Ли Ся, моя младшая сестра, оказалась куда проницательнее. Она украдкой посмотрела на свою мать и тетку, заметила их неподвижность, их слишком уж отрешенные лица, и ее пальцы замедлились. Она лишь прикоснулась губами к кусочку, сделала вид, что пробует, и затем незаметно отодвинула тарелку, как будто сыта. Умная девочка. Инстинкт самосохранения у нее был развит куда лучше, чем у старшей сестры.

Что до самих виновниц этого спектакля, Ван Яньси и Ван Гуйжэнь, то они и не подумали притронуться к своим порциям. Они лишь подняли блюдца с изящным, ничего не значащим видом, сделали вид, что откуда-то сверху наблюдают за трапезой, и поставили их обратно, нетронутыми. Их чаи тоже оставались полными.

А я я медлила. Я взяла свою долю, поблагодарила отца сладким, подобострастным голосом, который самой себе был противен, и сделала вид, что внимательно изучаю дарованную мне частичку "цивилизации".

Я не беспокоилась об отце — он, как и Чао Ань, на протяжении всего вечера пил крепкое рисовое вино, и его чашка чая стояла нетронутой. Мужчины оказались мудрее нас, женщин, в своем выборе напитков. С другой стороны, никто никогда не ждет подвоха от чая. Неприятные последствия куда чаще приносят в жизнь крепкие вина.

Последующие полчаса тянулись мучительно долго. Мы поддерживали видимость беседы. Госпожа Ван Гуйжэнь рассказывала разрозненные истории о жизни в Запретном Городе, Чэнь Ань вставлял учтивые, выверенные реплики, а я сидела с опущенным взором, изображая внимательную слушательницу. Но все это было фарсом. Настоящее действие разворачивалось в молчаливой игре нервов.

Я видела, как пальцы Ван Яньси судорожно сжимали край стола, белея в суставах. Я видела, как Ван Гуйжэнь слишком часто и мелко дышала, ее высокомерный взгляд то и дело возвращался к Ли Цзяо, выискивая признаки недомогания. Они нервничали. Смотреть на меня перестали.

Их раскрытый план должен был сработать, но атаковал не того человека. Они ждали моего падения, а я заставила их мучиться неведением о судьбе дочери и племянницы.

Наконец, грянул гром.

Сначала Ли Цзяо просто побледнела и притихла, потом на ее лбу выступили капли пота, не от жары, а от внутреннего жара. Она беспокойно заерзала, и вдруг ее лицо исказилось гримасой невыразимой тоски и боли. Оно позеленело, приобретя цвет тухлого бамбука.

— Матушка — просипела она, хватая себя за живот, будто пытаясь вырвать изнутри какой—то клубящийся черный шар. — У меня живот

Ее слова прервал громкий, неприличный, душераздирающий рвотный позыв. Она не успела даже отвернуться. Ее тело содрогнулось в конвульсиях, и она, с грохотом опрокинувшись, рухнула на роскошный ковер, расшитый золотыми фениксами. Ее изящное платье мгновенно испортилось, воздух наполнился кислым, отвратительным запахом непереваренной пищи и горькой груши.

Наступил миг ошеломленной тишины, а затем зал взорвался хаосом.

Ван Яньси вскочила с места с таким криком, будто ее пронзили мечом.

— Цзяо! Доченька моя!

Она ринулась к Цзяо, жестом призвала слуг, но ее взгляд, полый от ужаса, метнулся ко мне. В ней вспыхнула неподдельная, дикая ярость.

Она выставила на меня дрожащий палец и сорвалась на душераздирающий визг.

— Ли Вэй, мерзавка. Это ты отравила ее. Получается, ты знала, что этот чай и груша вызывают тошноту. Специально скормила все моей дочери, да? — она не отдавала себе отчета, забылась, не осознавала, что выдает себя. — Я знала! Я знала, что монастырская грязь, что въелась в тебя за эти годы, принесет в наш дом лишь яд и погибель. Астролог был прав. Ты демон в обличие женщины.