Соколов Юрий – Путь в Обитель Бога (страница 17)

До Проникновения эта история была известна, наверно, каждому жителю Земли. Да и сегодня в разбитых газетных киосках и заброшенных книжных магазинах можно найти пачки комиксов, изданных перед Проникновением миллионными тиражами. Во все семь пространств – в те самые, которые нукуманы называют мирами Обруча, – Кречетову попасть не удалось. Он смог открыть только один канал и очутился на планете с нетронутой природой и чистейшим воздухом, которая была почти точной копией Земли, – но без людей. И ещё там не было хищников. Словно в первозданном раю, все животные питались растительной пищей, а за счёт чего регулировалась их численность, Даниил не понял.

Справедливо рассудив, что его открытие рано или поздно станет известно не только ему, Кречетов задался целью устроить так, чтоб вновь открытый мир не стал добычей промышленных магнатов и не превратился в предмет раздора между мировыми державами. На самом деле никакого способа избежать того и другого не существовало, но Даниилу показалось, что он его нашёл. Подробно описав в обширной статье свою теорию, как и сам способ перехода на Парадиз, он выложил всё это в Интернет. И среди пользователей нашлось достаточно сумасшедших, чтобы не только поверить ему, но и попытаться повторить его опыт на практике. Тем более что множество маленьких пирамид, подобных кречетовской, в мире уже имелось. Кто-то использовал их для оздоровления, кто-то – для медитаций.

Нетрудно догадаться, что началось, когда с Парадиза на Землю вернулось несколько первопроходцев, обременённых реальными доказательствами существования нового мира в виде засушенных растений, отловленных животных, и даже образцами почвы и воздуха в герметичных колбах.

Пока вопрос о научном исследовании беспризорного рая решался специально созданной комиссией Организации Объединённых Наций, началась стихийная и никем не контролируемая колонизация Парадиза. На всех континентах и во всех странах люди лихорадочно строили пирамиды, перемещая на Парадиз уже не только самих себя, но и всё своё имущество; корпорации перебрасывали туда оборудование и наспех сколоченные группы специалистов, спеша застолбить территорию; и все государства, плюнув на запрет ООН, боясь опоздать к дележу, наперегонки выводили на просторы девственной планеты свои наиболее боеспособные армейские подразделения, оснащённые новейшей военной техникой.

В короткие сроки Земля потеряла четверть населения. Назад теперь почти никто не возвращался. Начальники штабов всё чаще теряли связь с войсками, а многие командиры на Парадизе открыто объявили о независимости от собственных держав. Отчаявшись остановить лавину перемещений мирным путём, военные на Земле расстреливали с воздуха огромные общественные пирамиды, возведённые различными организациями и движениями с целью предоставить доступ на Парадиз любому желающему. Маленькие пирамиды в частных владениях давили танками. По телевиденью непрерывно передавали выступления обезумевших беженцев с Парадиза, стремительно превращавшегося в ад, наполненный резнёй и насилием. Но ничего не помогало, беженцам не хотели верить, и к началу Проникновения население Земли уменьшилось уже до шестидесяти процентов от первоначального.

Лишь самые умные, и среди них – мой отец, додумались до мысли просто оставаться на месте, сообразив, что вскоре на нашей собственной планете станет не менее просторно, чем на её некогда пустынной соседке.

Потом началось самое плохое. Пирамиды стали сами собой схлопываться или разворачивать Калейдоскопы миров. Любого, кто осмеливался приблизиться к ним вплотную, всасывало внутрь и выбрасывало уже не на Парадиз, а вообще неизвестно в какие миры и пространства. Иногда Калейдоскоп разворачивался быстро. Но чаще призрачный шар возникал над вершиной пирамиды, медленно вращался, рос, пока не поглощал её целиком. Затем взрывался, не оставляя после себя ничего.

А чуть позже началось Проникновение, и людям стало не до Парадиза. Почти половина земных территорий провалилась в тартарары, вытолкнув взамен себя на Землю мрачноватые додхарские пустыни, бесконечные лавовые поля и леса с полуживыми растениями. Что происходило на Парадизе, осталось неизвестным; однако, по всей видимости, Проникновение потрясло Великий Обруч миров целиком, изменив до неузнаваемости каждую принадлежащую ему планету.

Уцелевшие пирамиды взяли под контроль рувимы. Я сейчас смотрел на одну из них.

Калейдоскоп над её вершиной вращался неторопливо, точно небольшая туманная планета, сложенная из кусочков разбитого волшебного зеркала. И каждый отдельный кусочек был дверью в параллельное пространство.

Рувим стоял неподвижно. Ждёт… Ясно, чего – поглощения Калейдоскопом пирамиды. Сейчас, спустя двадцать лет после Проникновения, это всегда происходило очень и очень медленно.

В лощину я спускался не без опасения. Вот махнёт эта дура шестиметровая своим мечом… Вдруг он меня уже забыл с последнего раза. Но рувим не пошевелился, только зыркнул в мою сторону, чтобы показать – он, мол, видит меня, и не стоило бы всяким козявкам подходить слишком близко.

Когда я был ещё семилетним мальчишкой и после смерти матери бродил один в мехране, то однажды случилось так, что я не смог вовремя подыскать себе места для ночлега. Я брёл всё дальше в полной темноте, глаза уже сами закрывались, и наконец я улёгся на землю и уснул, а проснулся прямо у ног одного из рувимов. Бог знает, как накануне я не заметил ни его, ни пирамиду. Или же заметил, но подумал, что уже сплю, а потом забыл. Так или иначе, но рувим меня не тронул, хотя возле любой из пирамид лежат останки тех, кто после Проникновения хотел в них прорваться.

Может, дело было в том, что я никуда не собирался прорываться, а только поспать.

После я ещё не раз пользовался случайно открытым способом и разбивал лагерь у пирамид. Там всегда можно отдохнуть спокойно, зная, что ни люди, ни животные, ни яйцеголовые к тебе не приблизятся. А позже обнаружил, что ночевать по соседству с рувимами могу только я. Остальные не решались. Даже нукуманы. Даже Бобел. Тотигай – тот и вовсе обходил пирамиды подальше, поджав хвост. Несколько балбесов из Харчевни вздумали мне подражать и мигом расстались с головой.

Подойдя поближе, я, как всегда, поздоровался, рувим, как всегда, не ответил, и я принялся его разглядывать, присев на камень неподалёку. Часто я сидел так, глядя на них и пытаясь понять, что это за существа. Даже неизвестно, существа ли они во множественном числе или возле каждой пирамиды стоит тот же самый рувим, – так они друг на друга похожи. Для меня, по крайней мере. И ещё – с какой бы ты стороны не подходил к пирамиде, рувим будет стоять прямо перед тобой. Мне всегда хотелось узнать, что произойдёт, если два или три человека приблизятся с разных сторон одновременно, да только сейчас уже не найти дураков, согласных проводить такие опыты. Раньше находилось немало, но они быстро перевелись.

Посидел я немного и ни с того ни с сего начал злиться. Это ведь я только перед другими не отрицал, что запросто общаюсь с рувимами, поскольку в Новом мире полезно поддерживать славу колдуна, раз уж она сама нечаянно свалилась на голову. Меньше проблем в жизни: кто-то не полезет к тебе просто потому, что побоится. А на самом деле ни один из рувимов мне ни разу и слова не сказал. Я не удивлялся: о чём говорить с людьми этим полупрозрачным ребятам с огненными мечами? Ведь мы для них букашки. Колдуй не колдуй – им всё фиолетово. Но народ сейчас почти весь тёмный стал, хотя всего-то двадцать лет прошло с начала Проникновения. И книги ещё старые есть, можно читать; вон, в городе, в библиотеках – греби не хочу, и библиотеки там, кстати, самые безопасные места. Однако на дворе у нас вроде как Средневековье. Раннее.

Умники читают, конечно. Даже слишком много, на мой взгляд. Они были бы рады, несмотря на свою любовь к гуманизму, затащить меня хоть в комнату пыток, лишь бы выяснить, почему я могу бывать там, где другие не могут. Когда мне лет двадцать было, уболтали – взял я с собой одного, и пошли мы к пирамиде. Только стали подходить, как рувим махнул своим чёртовым ятаганом, и две половинки моего спутника повалились в разные стороны. Я стою ни жив и ни мёртв, но невредимый, и двое умников-наблюдателей издалека это видели. С тех пор больше никто из Субайхи взять его с собой не просил.

Из Утопии подкатывали, правда, но я им при всех ответил, что если не прекратят приставать ко мне и лезть к пирамидам, то рувимы пришлёпнут их полис со всем содержимым. Мол, рувимы сами твёрдо обещали мне это. И поди ж ты, полгода не прошло, как умники притащили в Утопию Книгу, после чего их полис перестал существовать.

Потом ещё долго все в Харчевне шарахались от меня как от заразного. Другой мог бы извлечь массу выгоды из такой репутации, и жить ничего не делая до конца дней своих, застращав окружающих и собирая с них дань. А я не могу как-то. Да и язык не поворачивается врать после того случая. Я лучше в города буду ходить, шататься по мехрану, драться с пегасами, стрелять в бормотунов и рубиться с гидрами. Постепенно люди стали забывать Утопию, и сейчас относятся ко мне нормально. Лагерь мы с Тотигаем и Бобелом слишком близко к пирамидам не разбиваем, а когда я в мехране один – пойди разбери, где я ночую.