Соколов Юрий – Путь в Обитель Бога (страница 16)

Бобел также притащил мою винтовку и рюкзак, который уже успел облегчить за счёт жареной конины. Когда я проснулся, он всё ещё жевал, опёршись на большой валун и задумчиво поглядывая в мехран поверх своего пулемёта.

– Кинь и мне ломоть, – попросил я. – Мы шли без привалов.

Он, не оглядываясь, кинул. Кусок мяса прилетел точно ко мне – только руки подставить.

– Иногда я жалею, что не попадал в ибогальские лаборатории, – посетовал я. – Неплохо видеть затылком.

Вот теперь Бобел ко мне повернулся.

– Никогда не говори так, друг, – сказал он. – Пожалуйста, никогда не говори так.

– Хорошо. Только скажи: они эти чувствительные зоны на голове делают людям специально, или что-то пересаживают от керберов?

Бобел задумался.

– Хрен его знает, – сказал он минуту спустя. – Я ведь почти ничего не помню. Да и не хотел бы вспоминать.

– А мы тебе подарок принесли, – спохватился я. – Посмотри в рюкзаке, в нижнем боковом кармане слева.

Бобел ещё раз оглядел окрестности, наклонился к рюкзаку и вытащил костяную пику, которую я срезал у мёртвого бормотуна. Лицо бывшего орка растянулось в радостной улыбке. Выглядело это примерно так же, как если бы улыбнулся бронетранспортёр, удачно раздавивший вражеского солдата.

– Спасибо, Элф! Спасибо! – прочувствованно сказал Бобел. – Жаль только, что его убил не я.

– Хватит и на твою долю. Они на Додхаре совсем было зачахли, а теперь их яйцеголовые специально разводят. Впервые с прошлого Проникновения у бормотунов появилась постоянная работа.

– А ты точно его убил? – вдруг забеспокоился Бобел.

– Нет, только пощекотал и отпустил, – съехидничал я. – А кусок своего хвоста он сам подарил мне на память.

Бобел опять ухмыльнулся – кажется, на этот раз он понял. Никогда бы не позволил себе подшучивать над ним, но он всё равно не обижается, а когда до него доходит, как сейчас, то даже получает удовольствие. А доходит до него с каждым годом всё лучше.

Когда-то это был не просто человек, а человек настоящий, которому я, наверно, на подмётки не сгодился бы. А иначе как объяснить, что сперва бормотун, а потом яйцеголовые так и не смогли вытравить из его души наше, людское?

Из Бобела готовили солдата-смертника. Стимулировали развитие скелета, нарастили чудовищные мышцы и превратили лицо в маску для устрашения противника. Тяжёлый подбородок, длинные тонкие губы, хищные складки по бокам рта, а над всем этим – глаза убийцы. В любой ситуации – один и тот же взгляд исподлобья, жёсткий и прицельный, точно сквозь амбразуру дота.

И до Учугешского рейда, и после нам случалось освобождать десятки людей-полуфабрикатов, которых ибогалы не успели довести до кондиции, а некоторых и довели. Ни один из них ни на что не годился без предварительной программы реабилитации – начиная с детского сада. А кому охота этим заниматься? Кое-кого доставляли в Субайху на попечение умникам, большинство оставалось на месте. Они жили потом в мехране и на Старых территориях как животные – те, которые выживали. Ведь даже человек, проживший месяц в Бродяжьем лесу под присмотром бормотуна, уже ничего не помнил из своей прошлой жизни и становился абсолютно беспомощен, если кто-то убивал упыря-пастуха.

Но Бобела яйцеголовые так и не смогли доломать до конца.

Мы две недели вели разведку в окрестностях Учугеша; потом ещё целый день спорили с нукуманами, отговаривая их от штурма; уже ушли, а они остались, и мы в последний момент вернулись, чтобы их поддержать, хотя нас всех вместе взятых было вдвое меньше, чем ибогалов в крепости. Атака, как и следовало ожидать, оказалась неудачной, и когда мы наконец вошли внутрь сквозь бреши в стенах, на ногах стоял едва один боец из пяти. Тут бы нам всем и крышка, если бы нас вдруг не поддержали изнутри. Это и был Бобел. Что ему стукнуло в голову, я не знаю, и он сам не знает, да только он прошёл по главной башне до самой крыши, убивая других орков. Те даже не сопротивлялись. Яйцеголовые им в мозги не вложили, что свой может ударить своему в спину, и Бобел этим воспользовался. Ибогалы – те сопротивлялись, да не очень-то повоюешь против того, кто не чувствует боли и не боится смерти. А потом Бобел начал одну за другой давить огневые точки яйцеголовых на территории крепости. Виртуозно. Ни одного из наших так и не зацепил, хотя внизу творилось чёрт знает что.

Когда всё было кончено, мы поднялись на крышу и нашли его. Он едва дышал от ран, а голова совсем не работала – он стал таким же дебилом, какими становятся все орки без руководства ибогалов. Только стонал и повторял без конца одно и то же: «бо-бел… бо-бел…» – не то пытался произнести имя, не то просто бессвязно бормотал. У нас было полно раненых, но такого парня мы бросать не захотели. Сначала он жил у Имхотепа, потом в замке Орекса, потом стал ходить со мной.

С тех пор я подметил за Бобелом немало интересного. Например, его обожают нукуманские лошади. Они готовы слушаться его беспрекословно, в том числе и те, которые видят его в первый раз. Надо знать нрав нукуманских коней, чтобы это оценить. Я, положим, тоже в силах обломать любого из этих четвероногих монстров, но приходится очень постараться.

А ещё Бобела не кусают змеи. Может взять любую за хвост и просто выкинуть подальше.

– Сколько времени прошло? – спросил я.

– Часа два с половиной, – ответил Бобел. – Мог бы ещё спать. Тотигай, вон, спит.

– У проклятых керберов будильники в голове, а я, видишь ли, беспокоюсь.

– Так я же разбудил бы.

– Всё равно беспокоюсь. И я хотел успеть повидаться с рувимом.

– А-а-а, – протянул Бобел. И, помолчав, добавил: – Как ты с ними общаешься, интересно…

– Я бы и сам не против узнать,– проворчал я.

– К ним никто и подойти-то не может. В Харчевне болтают, что ты давным-давно превратился в колдуна.

– Было бы здорово.

Я встал и обошёл скалу, у подножья которой мы расположились. За ней, в неглубокой ложбине стояла пирамида.

Пирамиды, которые люди строили перед Проникновением, оказались единственными нашими сооружениями, выпавшими на Додхар с Потерянных территорий. И находятся они примерно в тех местах, где их когда-то возвели на Земле.

Только теперь каждую стерёг один из рувимов.

Эта пирамида была небольшая, правильной формы, металлическая, четыре метра высотой, а рувим возвышался над ней ещё на добрых два метра. Фигура в белом хоть и была полупрозрачной, невольно внушала уважение, особенно когда подойдёшь близко. Но только близко подходить никто не отваживался, потому что длинный пылающий меч в руке существа мог даже танк развалить надвое. Когда техника ещё работала, некоторые пробовали подъехать.

Я мог бы спорить, что охраняемая здешним рувимом пирамида сработана кустарно. Чья-то частная постройка. Иначе она не развернула бы над собой Калейдоскоп миров – беспорядочное переплетение входов в параллельные пространства и выходов из них.

Глядя на сооружение, собранное из уголка и листовой стали, я думал, что эта пирамида могла быть той самой, которую когда-то построил на своём огороде Даниил Кречетов. Ведь до Проникновения он жил как раз в наших местах. Фантазёр и мечтатель, не дурак выпить, и из-за своего пристрастия не способный удержаться ни на одной работе более года, он в конце концов оставил попытки жить как все, продал квартиру и обзавёлся крестьянским хозяйством. С тех пор кормился с огорода, разводил свиней и пополнял бюджет за счёт случайных заработков.

Неизвестно, когда ему впервые пришло в голову, что пирамида Хеопса выглядит в точности так, как должна выглядеть одна из сторон гиперкуба1, помещённого в трёхмерное пространство. Сам он говорил, что лет в четырнадцать. Люди, близко его знавшие, подтверждали, что при всей своей видимой никчёмности, Кречетов отличался острым умом (направленным, по мнению соседей, не туда, куда нужно) и любовью к точным наукам, в частности к геометрии. Даже грядки на его огороде поражали своей прямизной и почти идеальной формой.

Его близкий друг, человек куда более практичный, который впоследствии стал главным популяризатором кречетовских идей, потом рассказывал, как Даниил, устроив однажды в честь своего дня рождения посиделки с домашней бражкой, поделился с ним своими мыслями. Немногочисленные гости уже разошлись, а они вдвоем ещё долго сидели, и Даниил рисовал гиперкубы и пирамиды на грязных салфетках огрызком карандаша, доказывая, что любая правильно построенная в нашем мире пирамида создаст ещё семь своих виртуальных двойников в параллельных пространствах, – и мы будем иметь переходник, связывающий восемь миров, считая наш собственный.

Бражка у Кречетова была хорошей, рассказывал он интересно, и его друг поинтересовался, почему только восемь, а не все сразу? Ведь трёхмерных пространств внутри четырёхмерного должно существовать великое множество?

Да, сколько угодно, подтвердил Кречетов. Они там как бесконечно тонкие листы в книге бесконечной толщины. Но мы, как существа ограниченные своей природой, получим доступ только к семи. Для доступа к остальным или геометрия переходника должна быть другой, или мы сами должны стать другими.

Дальше события разворачивались так, как и следовало ожидать. Друг Кречетова, со своей практичностью, на утро выпил две таблетки шипучего аспирина и забыл о разговоре. Кречетов, со своей непрактичностью, распродал всех имевшихся у него на хозяйстве свиней, купил сварочный аппарат, пригнал из города машину, гружённую железными листами и уголком, и приступил к строительству ворот в параллельные миры посреди собственного огорода.