Софья Соломонова – Молоко лани (страница 6)

Казалось, я только прикрыла глаза, когда в лицо мне ткнулось что-то мягкое, горячее и влажное. Прямо у меня над ухом раздался громкий конский храп и мне в лицо полетели капли воды. Я открыла глаза, чтобы увидеть прямо перед собой морду рыжего коня. Он снова всхрапнул, обдавая меня своим дыханием, густо пахнущим травой, и ущипнул губами за нос, будто это был кусочек яблока на ладони. В носу защипало, и я громко чихнула, отводя лошадиную голову в сторону рукой, и огляделась. Судя по направлению и длине теней деревьев, я вовсе не моргнула, а проспала несколько часов, и день уже перевалил за полдень. Нужно было торопиться, чтобы успеть до темноты.

Стоило мне только подумать об этом, как вопрос, который я игнорировала с тех самых пор, как выскользнула из отцовской спальни, вновь всплыл в моем сознании. Успеть куда? Куда я вообще еду? В песне джэгуако говорилось, что волшебная лань живет в священной роще у подножья Ошхамахо. И, хотя двуглавую вершину было видно из любой точки наших земель, дорога к горе была мне незнакома. К тому же мне все еще нужно было где-то ночевать, но я не мужчина, чтобы просить ночлега в любом приличном доме. Одинокая женщина верхом вызовет подозрения и ненужные расспросы.

Вздохнув, я поднялась с земли, отряхнула дорожную одежду от мелких сухих листьев и пыли, и снова накинула на плечи бурку. Может быть, стоило переодеться мужчиной? Но кто бы мне поверил, такое срабатывает только в песнях джэгуако. Наверное, если я скажу, что еду к дальним родственникам, и что в моей семье не осталось мужчин, способных проводить меня, мне поверят, возможно, даже пожалеют. А, если кто-то замыслит недоброе, я смогу постоять за себя. Наверное.

Угнетаемая такими размышлениями, я выпила немного воды из фляги и повела коня обратно к дороге. Отступать было нельзя. На кону стояла жизнь отца, и я должна была спасти его, чего бы это мне ни стоило.

К вечеру вьющаяся змейкой вдоль склона дорога вывела меня на пологое плато на вершине. Здесь дул не по-летнему холодный ветер, лишь усилившийся к ночи. Небо заволокло облаками, и в слабеющем свете угасающего дня долина внизу казалась темной и невероятно далекой. Где-то там на берегу быстрой горной реки остался мой родной дом. Где-то там остались мой отец, мой названый брат. Осталась вся моя жизнь и все, что я знала до этого дня. Я остановила коня и долго смотрела вниз, пока ветер трепал мои давно уже развалившиеся косы. Сомнения в том, что я поступаю правильно, терзавшие меня всю дорогу наверх, лишь усилились теперь, когда все мое прошлое так очевидно тонуло во тьме наступающей ночи, а будущее оставалось все так же туманно и неопределенно.

Наконец, я повернула коня в сторону гор, сейчас полностью скрытых темными облаками, и мы двинулись вперед. Здесь на плато паслись стада овец, и вскоре я въехала в одно из них, как раз направляющееся на ночевку в кош37. Со всех сторон раздавалось блеяние, заглушающее любые другие звуки и даже шум ветра. Овцы упрямо шли навстречу моему коню, далеко не всегда уходя с пути, и мне приходилось прикрикивать на них, а порой и охаживать отцовской плетью, чтобы проложить себе путь сквозь стадо.

Мое появление не укрылось от чабана, верхом на лошади следовавшего позади отары, подгоняя отстающих животных вперед, пока его собаки собирали и направляли овец по бокам.

– Приветствую тебя, путник! – окликнул он меня издалека, поднимая руку.

– Да умножится ваше стадо, – отозвалась я, подъезжая ближе.

Пастух молчал, пока мы не поравнялись с ним. Передо мной был уже весьма пожилой мужчина в видавшей виды папахе. Его лицо украшали длинные седые усы, глаза были так глубоко скрыты в тени кустистых бровей, что их почти не было видно в наступивших сумерках. И все же от меня не укрылось, что чабан разглядывает меня с удивлением.

– Куда такая красавица держит путь в одиночестве? – спросил он наконец.

Я на секунду замялась, но вскоре вспомнила ложь, придуманную накануне.

– Я еду к родственникам, что живут далеко, у самого подножья Ошхамахо. Они единственные, кто у меня остался, – я постаралась придать голосу печальные нотки, что получилось легко, ведь на моей душе и правда будто лежал абра-камень38.

– Ох-ох-хо, – покачал головой старый пастух, – что за времена настали! Должно быть наш народ разгневал чем-то великого Тхашхо39, раз молодые девушки вынуждены путешествовать одни верхом!

Последние овцы прошли мимо нас, блея о чем-то своем. Мимо пробежала небольшая щуплая собака, подгоняющая отстающих. Приблизившись к хозяину, она коротко гавкнула и продолжила путь.

– Переночуй у меня на коше, дочка, – предложил, наконец, чабан, – на лугах небезопасно, в этом году волки часто выходят из леса, чтобы поживиться нашими овцами. Лишь благословением Емиша40 наши стада еще многочисленны.

Я посмотрела вперед на простирающийся на сколько хватало глаз горный луг. Сумерки все больше сгущались, и в темноте вся эта пустота казалась поистине зловещей. Мне несложно было представить, как по ней, скрытые мраком, крадутся волки в поисках легкой добычи, которой могла стать и я. Потом я посмотрела на старого чабана, чье лицо выражало лишь обеспокоенность и заботу, и на темнеющий в отдалении домик коша, где наверняка был очаг и, возможно, даже несколько лавок для сна. Пожалуй, сейчас не стоило искушать судьбу.

– Да умножится число ваших гостей, отец, с радостью приму приглашение.

Старик расплылся в добродушной улыбке, из-за чего его усы забавно приподнялись и зашевелились на ветру.

– Тогда поторопимся, темнеет, – с этими словами он подогнал коня и двинулся вперед за стадом. Я развернула своего скакуна и последовала за ним.

Я помогла пастуху загнать овец в ночные загоны. Мы расседлали и отпустили наших коней пастись тут же под защитой больших собак-волкодавов, встретивших нас на подъезде к кошу. Огромные лохматые псы, способные перегрызть шею волку, приветствовали нас радостным лаем и мельтешением виляющих хвостов. Когда мы спешились, они подбежали к чабану, тот потрепал их по пыльным спинам и вынес им из домика ведро с костями и пастой. Собаки тут же потеряли к нам всякий интерес и принялись за еду.

Старик пригласил меня зайти в домик и засуетился над потухшим очагом. Ему не составило труда разжечь огонь, и вскоре над ним уже аппетитно булькал котелок с просом и мясом – простая похлебка, но от ее запаха у меня тут же забурчало в животе, и я поняла, как проголодалась. Это не укрылось и от пастуха.

– Кажется, ты голодна, дочка.

– Мне предстоит долгий путь, поэтому я берегу свои припасы.

– Разумно. Но все же не чета молодой девушке морить себя голодом, от этого рождаются больные дети.

Я не стала отвечать ему. В моем возрасте у большинства девушек уже рождался первенец, и было немудрено, что пастух переживал о моей способности зачать и выносить здорового ребенка. Ведь именно это считалось главным достоинством женщины. Я все еще не разобралась с тем, какие эмоции это у меня вызывает, а сейчас мне и вовсе было не до подобных размышлений. На коше было тепло и безопасно, а пастух был рад поделиться со мной своими запасами еды и разделить кров – это единственное, что имело значение.

И все же даже в тепле и относительном комфорте домика пастуха я спала беспокойно. Мой сон наполняли воспоминания об отце, о том, как он упал посреди двора, о том, как слабо поднималась его грудь во время чапща и о словах лекаря, что надежды нет. А еще то и дело мне виделось освещенное факелом лицо Нурби в момент, когда он застал меня, уезжающей со двора в ночь. Шок и боль в его глазах отдавались тоской в моей и без того истерзанной душе даже во сне. Я знала, что обрекла названого брата на бессонные ночи, полные тревоги за мою судьбу, на страх, что он потеряет не только отца, но и сестру.

Я проснулась перед самым рассветом, пожираемая чувством вины, стыдом и ощущением собственной глупости. Кто я такая, чтобы думать, что у меня получится найти молоко лани? Кто я такая, чтобы оставлять отца на смертном одре и скакать в горы? Стоит ли эта отчаянная надежда той боли, которую я причинила брату? И что будет с ними обоими, если эта глупая затея будет стоить мне жизни? Я пыталась прогнать эти мысли, но все же они продолжали роиться у меня в голове, как облако назойливых оводов вокруг коровы на водопое.

Я поднялась со своего места и вышла на улицу. Как раз начало светать, и здесь, наверху, было видно, как тонкая кромка солнечного диска показалась между пиками гор, окруженная пеленой розоватых облаков. Пахнущий горной свежестью ветер ударил мне в лицо, будто сдувая тревожные мысли в самые дальние уголки сознания. За моей спиной тихонько скрипнула дверь.

– Доброе утро, – приветствовал меня старый чабан.

– И вам, отец.

– Не хочешь остаться тут, дочка? Ты хорошо помогла мне. Моя жена давно умерла, а детей у меня нет. Ты могла бы быть мне дочерью, я бы позаботился о тебе.

Я обернулась на старика. В этот момент выглядел таким печальным и одиноким. Но я не могла выполнить его желание.

– Прости, отец, но долг велит мне отправляться к родственникам. Таково было желание моего отца, – мне было неловко врать человеку, принявшему меня в своем доме и разделившего со мной трапезу, но что мне оставалось.