Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 74)
Не торопясь с ответом, Алаойш выпростал из-под рубахи гладкий камень на длинном шнурке. Тёмный и мёртвый прежде, нынче он переливался и сиял – почти как звезда спутника, но всё же иначе. Воспоминания не вернулись совсем, они словно бы оставались за толстой стеклянной стеной, местами помутневшей, и иные из них были совсем тусклыми и размытыми, а другие, наоборот, горели. Однако образы и мысли не переполняли голову, рассеивая внимание, как в последние годы, а сознание прояснилось.
Стало легко.
– Может, и не совсем, – улыбнулся он в ответ. – И всё же это по-прежнему я.
Киар отступил на полшага – так, что его плечо коснулось плеча Илки – и сжал ящерку-садхам чуть сильнее.
– И как теперь тебя называть?
– Хочешь – Алар, – ответил он. – А если хочешь – Алаойш Та-ци. Разницы-то, как ни рассуди, нет.
– У тебя теперь глаза зелёные.
– Да? – удивился Алаойш. Обернулся машинально, потом решил, что не стоит тратить время, чтобы сотворить зеркало, и только рукой махнул. – Зелёные – значит, такие, как раньше были… – И он осёкся, заметив, что Тайра подошла уже совсем близко и, без сомнения, слышала их разговор. – Тайра… Ты не сердишься?
Она взглянула на него гневно, выгнув обе брови, набрала воздуху в грудь, точно готовясь разразиться бранью – а затем кинулась к нему на шею, обняла крепко-крепко и разрыдалась. Рейна сперва замерла в отдалении, ничего не поняла, конечно, но тоже на всякий случай захлюпала носом и полезла обниматься. Расплакалась в голос, запрокинув голову к небу, и Мэв – впервые, кажется, с тех пор как её освободили из плена, а глупые добрые тхарги тыкались ей в плечи и в шею шершавыми носами и примирительно сопели.
Уже позже, когда все наревелись всласть, запили икоту тёплой водой из фляги – Илка-северянка оказалась на диво запасливой – и ощупали друг друга, убеждаясь, что они живы и невредимы, Алаойш усмехнулся мягко и произнёс:
– А теперь к делу.
Со стороны вражеских войск поднималась новая смертоносная волна, третья уже – но теперь это его уже не пугало.
Он точно знал, как с нею справиться.
…Сложно обездвижить тяжёлый камень, несущийся с горы; почти невозможно остановить бурное течение полноводной реки.
Но можно изменить направление – и сил для этого нужно не так уж много.
Алаойш так и поступил.
Со всей округи он стянул морт, затем придал ей форму жёлоба… и попросту позволил вражеской атаке закатиться в этот жёлоб, уйти в небо, а там, в вышине, развеяться многоцветными полотнищами света.
– Красиво, – произнесла Илка хрипло; в её зелёных, как лесные озёра, глазах отражались блики – розовые, золотые, голубоватые, пурпурные. – У нас, на самом-самом севере, в ясные ночи тоже небеса иногда так полыхают. И я, бывало…
И она осеклась вдруг.
«Вспоминает что-то? – подумал Алаойш с теплом. – Что ж, немудрено; киморты никогда ничего не забывают по-настоящему. Даже, как выяснилось, после сброса».
Но вслух он сказал только:
– Вот вернёмся на север и поглядим.
Под началом Радхаба и его дяди собралось почти четыре тысячи человек; пять сотен морт-мечей, полсотни стреломётов и множество всадников и пехотинцев, вооружённых обычными клинками, кнутами и копьями. Если б им довелось схлестнуться в неравной битве с воинством храма, то жертвы и с той, и с другой стороны были бы чудовищными, и Земля злых чудес нескоро бы оправилась от такого горя.
«Ненависть живёт пять лет, – думал Алаойш, огибая вражеское войско по широкой дуге; наскоро сооружённое летучее полотнище хоть и прогибалось, однако держалось в воздухе хорошо и двигалось куда быстрее тхаргов. – Но если её напоить кровью и смертью, то она будет жить, пока не исчезнет последний человек, который способен помнить».
Из нескольких сотен морт-мечей лишь единицы были сделаны толково, остальные перегревались, дрожали и вообще могли разлететься на осколки, если их перетрудить. Но ни один киморт, даже самый могущественный, не смог бы устоять, попади он под их слитную атаку…
Алаойш, впрочем, попадать под удар не собирался.
Невидимый для врага, он облетел войско и завис над ним – примерно на той высоте, какой достигали башни храма; затем собрал зыбкое облако морт, уплотнил его – и обрушил вниз, метя в самую уязвимую часть морт-мечей, в источник их мощи: в камни, вплавленные в рукояти.
Вражеский лагерь наполнился мелодичным стеклянным звоном – это лопались камни.
А затем – удивлёнными криками.
– Половина дела сделана, – удовлетворённо кивнул сам себе Алаойш, хотя всё оружие, пусть бы даже такое скверное, уязвимое, он испортить не сумел: на дюжину сломанных клинков приходился один целый. – Осталась вторая… Ну, это будет проще.
Песок состоит из множества крошечных зёрен; по чистоте им далеко до драгоценных камней, однако морт они впитывают куда охотнее, чем плодородная земля или болотная вода. Опытному киморту ничего не стоит обратить это свойство себе на пользу. И вскоре удивлённые крики сменились испуганными: пустыня, ещё недавно знакомая и надёжная, обратилась ловушкой, и песок с жадностью начал втягивать людей. Кто-то увяз по пояс, кто-то – по плечи… Пожалуй, лишь один на сотню сумел устоять на ногах, в основном те, кому посчастливилось находиться в шатрах или у телег.
А ещё невредимым остался личный отряд Радхаба: безвестный киморт, хранивший его, сумел перехватить потоки морт и изменить вложенное в них стремление, обезопасив своего господина.
«Не Дуэса – изящества не хватает, – подумал Алаойш, и ему стало тошно. – Однако этого киморта определённо обучала она».
В том, что методы её добрыми не были, у него и сомнений не возникло.
Когда он спустился с небес перед Радхабом, тот ничуть не удивился, словно был готов к такому повороту. Наоборот, ждал этого – и почти сразу же крикнул гортанным голосом, отдавая приказ:
– Убей его! Немедленно убей!
Взметнулись в едином порыве морт-мечи – и, судя по направлению удара, пощады не стоило ждать даже тем союзникам, что увязли в песках и не могли сдвинуться. Воздух, напитанный злой силой, вскипел, забурлил, закрутился незримыми воронками… А человек, направлявший всю ту невероятную мощь, чуть привстал в переносном кресле, обитом бархатом, и воздел руку.
Вторая рука – на ней не хватало двух пальцев – бессильно повисла вдоль туловища.
Он был страшно истощён, этот киморт – худой, иссохший, как надломленная ветвь; веки его оставались плотно сомкнутыми, как у слепого, но глазные яблоки не то быстро двигались под ними, не то дрожали. Бледную, обветренную кожу испещряли многочисленные шрамы, словно от порезов и от ожогов, а на запястьях виднелись две застарелые багровые полосы, как если бы кожу зубами рвали и потом зашивали суровой ниткой… Но притом хисте и нижнему платью из сияющего шёлка бледно-зелёного цвета мог бы позавидовать и знатный ишмиратский вельможа, а длинные чёрные волосы, блестящие, гладкие, свободно ниспадали на плечи и на спину.
С морт искалеченный незнакомец также управлялся отменно.
Алаойш едва успел опередить его – обрушить поток сырой энергии, оглушить напором и, пользуясь замешательством, быстро переломать уцелевшие мечи или хотя бы выбить их у воинов из рук. Часть потока незнакомец сумел перехватить, но это дорого ему обошлось. Лицо, и без того бледное, и вовсе посерело; он качнулся вперёд, прижимая пальцы ко рту, закашлялся – пальцы окрасились алым, и он наконец открыл глаза.
А глаза у него оказались невероятного оттенка – изжелта-зелёные, словно редкое северное вино.
«Совсем как у меня были когда-то, – оторопело подумал Алаойш. – Да и волосы я заплетал так же…»
Промелькнула даже невозможная, абсурдная мысль о сыне, которого он не знал, но тут Радхаб, почуявший, что сила не на его стороне, взревел, подлетая к калеке:
– Ах ты, дрянь! Работай! Алиш! Слышишь меня? Работай!
И залепил ему оплеуху.
Киморт завалился вбок, и из носа у него побежала тоненькая струйка крови, маслянисто размазываясь по губам и подбородку. А для Алаойша всё встало на свои места: если облик ещё мог быть совпадением, то имя, верней, прозвище – уже нет.
«Лет пятнадцать, пожалуй, назад… нет, чуть больше, – отстранённо размышлял он, подсчитывая. – Примерно когда я взял в ученицы Фогарту, Дуэса заявила в цехе, что тоже отправится искать себе ученика, исчезла на несколько месяцев – и вернулась одна, больше о наставничестве не заговаривая. Выходит, кого-то она себе нашла, вот только не ученика – раба».
И ещё думал о цехе, где никогда не задавали неудобных вопросов, если киморт отрабатывал, что должен, и вовремя платил взносы; и о глупых традициях – величайшей добродетелью считали невмешательство и тихую жизнь в уединённом доме, подальше от тревог и забот мира; и о дальних оазисах, куда странники из Ишмирата почти не заглядывали… И о том, как давным-давно, лет двести тому назад, одного молодого киморта призвали во дворец и предложили взять на воспитание девочку, незаконнорождённую, плод запретной связи сестры тогдашнего ишмы с кем-то из цеха. Девочке, стеснительной желтоглазой красавице, было двенадцать лет, и талантом она не блистала; киморт сослался на занятость и от наставничества отказался.
«Она ведь никогда не спрашивала, почему я её отверг, – подумал Алаойш, чувствуя себя отчего-то виноватым. – Но не забыла, конечно; киморты ничего не забывают».