Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 69)
– Это точно, – кивнул Киар. И улыбнулся вдруг. – Тебя твоя кьярчи искала, Тайра. Клялась тебе голову открутить за то, что ты ушёл один, если сейчас же не вернёшься.
– Она, пожалуй, сможет, – вздохнул Алар.
Отчего-то при мысли о Тайре, которая сердится на него и ворчит, в груди становилось тепло.
«Значит, думает обо мне».
Празднество к тому времени почти закончилось. В пиршественном зале остались лишь самые стойкие – и самые пьяные. Рейна с новой своей подружкой, освобождённой из плена, с Мэв, уже сладко спала в отведённых им покоях – и даже во сне не выпускала чужой руки, тонкой, с выпирающими косточками и едва-едва зажившими отметинами от пут. Соседнее же ложе, предназначенное для Тайры, пустовало, и подушки были холодны. Алар обошёл комнаты, отведённые для сопровождавших его людей, и, нисколько не удивившись, обнаружил её в собственной спальне. Там, где слабо мерцала бездымная жаровня с морт-камнями в одном углу, а в другом – курились благовония, источая сладкий, немного прохладный аромат, напоминающий смутно знакомые цветы с севера, бледно-лиловые, с мелкими серебристыми листьями…
«Как они назывались-то? – пронеслось в стремительно пустеющей голове. – А, какая разница».
Тайра – без верхних одеяний, в одной нижней рубахе со шнуровкой и в тонких штанах на южный манер – сидела на краю его постели, подбрасывая на ладони монетки.
Пять золотых.
– Думала, ты опять сбежал, – произнесла она, когда молчание затянулось; монетки звякнули снова. В полумраке зелёные глаза казались чёрными, остекленевшими, и в них отражалось мерцание жаровни. – Как тогда.
– Может, и стоило бы, – вздохнул Алар, присаживаясь рядом. И добавил неожиданно для самого себя, поддавшись порыву: – А и правда, оставайся в храме. И за Рейной присмотришь, и за её подружкой, и сама целей будешь.
– А ты сражаться пойдёшь? – криво улыбнулась Тайра и согнула ноги, подтягивая колени к подбородку. – Я слышала ваш разговор, хоть и не целиком.
– Мне уже кажется, что легче найти того, кто его не слышал.
– Не ворчи, – фыркнула она. И – ссыпала злополучные монетки на край постели, на смятые узорчатые покрывала. – Скажи лучше спасибо, что я Рейну спать погнала вовремя и следить за тобой не пустила, а то она тоже в бой рвалась… Впрочем, отчего б её и не пустить, если она рвётся? Посчитай-ка, сколько раз бы ты уже помер тут, на юге, если бы один бродил!
Алар сперва хотел возмутиться, но, припомнив всё, что было, нехотя согласился:
– Один раз так точно, когда пришлось столкнуться с Дуэсой… А то и дважды уже, – добавил он, скрепя сердце, сообразив, что уснул и в последнем сражении, причём задолго до конца. – Но то было прежде, а нынче есть кому меня защитить, если понадобится. Взять хоть Киара. Или, положим, Дёрана…
– Этого-то бродягу? А что он сделает, семистрункой врага отходит или песню споёт? – белозубо усмехнулась Тайра; возразить, не раскрыв секрет Дёрана, не вышло бы, и потому Алар промолчал, а она продолжила настойчиво: – А если и так, то получается, что все самые сильные и надёжные в бой отправятся, а здесь тогда останется кто? Кто нас с Рейной защитит, если враг решит ударить в спину? Не надёжней ли идти всем вместе?
Он и сам прежде размышлял о чём-то подобном, потому спорить не стал.
«И впрямь, – пронеслось в голове. – Если так рассудить, то безопасней места, чем рядом со мной и с Дёраном, во всей пустыне не найти».
– Значит, вместе и пойдём.
– А если даже в спину никто не ударит, то… Постой, – встрепенулась Тайра недоверчиво. – Ты что, согласился со мной?
Алар посмотрел на неё – взъерошенную, настороженную – и не выдержал, расхохотался.
– А тебе лишь бы поспорить, что ли? В единении радости нет? – спросил вкрадчиво, отсмеявшись. И добавил, не дожидаясь, пока она обидится: – Шучу. Отчего б не согласиться, если доводы разумные?
«Да и проще вас под надзором держать, чтоб вы подвигов не натворили», – подумал он, но вслух благоразумно ничего не сказал.
– Ясно, – ответила Тайра неожиданно кротко. И – опустила взгляд. – Послушай… А ты помнишь хоть что-то о своих чувствах в тот миг, когда ты стал… ну, прежним собой?
Это был очень тонкий лёд.
Ответил Алар не сразу.
– Помню, что говорил, – произнёс он наконец. – Но не помню, о чём думал или что чувствовал.
А Тайра вдруг вздохнула глубоко – и прикрыла лицо ладонями, словно маской.
– Ты сказал, что я права была, – её голос звучал глухо и хрипловато. – Выходит, ты и впрямь выбрал бы меня, даже если вернул бы память? Не эту свою девку рыжую? То есть… – Она издала странный, свистящий звук, словно с трудом могла дышать. И продолжила торопливо, оправдываясь: – Погоди, не говори ничего. Я знаю, что она славная и худого никому не желает, и что ты её знаешь сызмальства, и что это я тут себя веду как глупая сварливая бабища, но как подумаю о ней – так в груди всё закипает, и болит, болит… Так ты кого больше любишь? – чуть опустила Тайра ладони, так, что теперь прикрывала себе только рот, но не глаза – глазищи, вернее, казавшиеся сейчас бездонными. – Меня… или её? Фогарту свою? Ты ведь разлюбил её? – добавила она жалобно, просительно.
Мерцали морт-камни в жаровне, потрескивая тихо, совсем как настоящие угли; вился тонкий сизый дымок над курильницей с благовониями, прозрачный почти, как шёлковая ленточка… Тайра в невесомых одеяниях выглядела уязвимой, словно бы обнажённой, зажималась и горбилась – оробевшая, совсем не похожая на себя обычную.
Алар смотрел на неё, и горячее, страстное чувство у него в груди переплавлялось в нежность, от которой перехватывало дыхание.
– Иногда я забываю, как ты молода ещё, – тихо сказал он – и бережно коснулся её лица, самыми кончиками пальцев, вскользь. – Молода – и потому нетерпелива. Люди так мало живут… наверное, потому и судят поспешно, и жадно торопятся всё прочувствовать, всё решить раз и навсегда. А у кимортов другая беда: мы слишком медлим, потому что подспудно знаем: многое может измениться – и не единожды. И выходит, что я-то хочу, как лучше, а тем только мучаю тебя. – Он снова погладил её по щеке, заставляя опустить руки, открывая лицо, и расслабиться. А сам – вслушивался в себя, стараясь уловить нечто глубинное, необъяснимое, до чего даже спутник дотянуться не мог; не знание даже – отзвук, эхо. – Фогарта Сой-рон значит для меня очень много. Я не стану обманывать тебя, отрицая это. Она была для меня не просто ученицей, но и частью моего сердца, моей… моей… – Алар на мгновение прикрыл глаза, стараясь облечь в слова ощущение-впечатление, вымарать которое не мог даже сброс.
Стоило это сказать, и стало легче; многое точно стало яснее, приняло чёткую форму, наполнилось жизнью… стало настоящим.
Тайра побледнела в прозелень – и похолодела, кажется.
– А я? – еле слышно выдохнула она.
– А тебя я люблю, – ответил Алар спокойно; морт же, откликаясь, хлынула отовсюду, стекаясь огненным туманом, как сгустившийся солнечный свет. – И желаю. И никому не позволю забрать… ты ведь останешься со мной? Скажи, что да; всё равно ведь не отпущу.
Она глянула на него, ринулась вперёд почти яростно, почти зло – и поцеловала.
…невесомо, целомудренно и нежно.
Губы у неё были сухие.
– Люблю, – повторяла она, выцеловывая край рта, скулы, висок – всё более жадно и торопливо; от неё исходил жар и пахло солью, как после долгих слёз. – Люблю, люблю, люблю. Не отдам никому. Мой, мой…
Спутник вертелся вокруг, как докучливая муха, суля весь прельстительный опыт из той, прежней жизни, все сокровенные знания об удовольствиях… Но Алар только отмахнулся. Его это не волновало, а волновала только Тайра: её отзывчивость, её страхи и жажда, и то, как осторожно приходилось избавлять смуглое, разгорячённое тело от тонких одежд.
– И не отдавай, – шепнул он ей – и прикусил легонько солоноватую мочку уха. – Хотя кому я нужен, если так рассудить? Бродяга без дома, без рода.
– Дурак…
– Видишь, и дурак к тому же.
Она рассмеялась сдавленно, а потом вздохнула резко, точно захлёбываясь – и потянула его на себя.
«Вот ведь нетерпеливая, – подумал Алар с нежностью. – Словно боится, что я вдруг исчезну… Хотя, признаться по правде, не без оснований: сбежал же я уже раз».
Ему стало смешно – и очень, очень легко.
Он целовал её, и прижимал к себе, и оглаживал напряжённую поясницу, плечи, грудь; морт, вскипая, то растекалась вокруг, словно солнечный мёд, то закручивалась жгутами, и Тайра вздрагивала, когда эти жгуты касались обнажённой кожи.
«Она ведь не должна ощущать морт, – пронеслось у Алара в голове, звеняще пустой сейчас. – Впрочем, кто подскажет, на что способна вайна – вдруг её и впрямь благословило божество».
А потом и вовсе стало не до размышлений.
Тайра – бойкая на язык, бесстрашная, свободная – и впрямь не знала до него других мужчин; не знала – и всё-таки отчаянно рвалась показать, что умеет; выходило неловко, торопливо, даже целоваться и обнимать толком не получалось – то носы мешались, то локти… Но было хорошо, слишком даже. Алар нарочно останавливал себя, заставлял двигаться медленнее, осторожнее, чтоб ни в коем случае не напугать; хотелось не просто продлить мгновение – совсем остановить.