Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 66)

Фог пообещала быть.

Попрощалась она и с кимортами-близнецами. Онор на прощание разревелась и обняла её крепко-крепко; Лиура бледнел, краснел и улыбался невпопад, очевидно чувствуя себя уязвимым теперь, когда приходилось расстаться со спасительницей. Хоть рядом и оставался Телор, заботливый и внимательный наставник; хоть вокруг расстилалась не зловещая пустыня, а высились зелёные горы, где рабство отродясь не признавали…

«Всё проходит, – размышляла Фог, поднимаясь по трапу. Солнце уже садилось; горы казались чёрными, а не зелёными. – Только некоторым ранам нужно чуть дольше, чтобы затянуться».

О том, что иные шрамы остаются на всю жизнь, хоть раны и затягиваются, она старалась не думать.

Вскоре дирижабль взмыл в небо – и, набирая скорость, полетел в сторону Ульменгарма. По уверениям Эсхейд, он перемещался вдесятеро быстрее войска лорги, а значит, у них оставалось время и на то, чтоб добраться до столицы, и на то, чтобы предотвратить кровопролитное сражение.

– Захаир и раньше был мнительным, осторожным, а теперь-то тем более, – сказала она за вечерней трапезой. – Если мы громко войдём в город и громко объявим о твоём поединке с тем кимортом, то, пожалуй, Захаир решит, что за этим всем есть коварный замысел. И, если нам повезёт, велит войску повернуть обратно: ведь Мирра-то там, далеко, а мы тут, близко.

– Повезёт, – уверенно ответила Фог, хотя ничего подобного не чувствовала. – Если его защищает киморт, то мне всего-то и нужно, что этого киморта обратить в бегство… я справлюсь. А там уже сила будет на вашей стороне.

– И то верно, – рассеянно согласилась Эсхейд, теребя косу, и без того растрёпанную. – Я вот думаю только всё, если мне тогда сообразить и бросить ему вызов, когда Иллейд моя пропала… Впрочем, пустое. Что миновало, того не вернуть; а на поединок его можно вызвать и сейчас.

Наместница сказала бы это словно в шутку, но серые её глаза потемнели.

«Так, словно она решила что-то, – вертелось у Фог в голове. – Так, словно решилась…»

Отчаянно хотелось верить, что решение это было не самоубийственным.

Дни на борту «Штерры» тянулись мучительно медленно, однако ночи были ещё тяжелей. Фогарта подолгу не могла заснуть, ворочаясь с боку на бок. Ей то виделся то учитель – седой, обескровленный, плотно сомкнувший веки; то Дуэса, торжествующе хохочущая… Иногда снилось и вовсе что-то странное: горячий, тяжёлый песок, сыплющийся и сыплющийся сверху, душащий, обездвиживающий… Как-то под утро, измучившись окончательно, Фог вышла из каюты и добрела до навигаторской; вроде как был черёд Сэрима занять место пилота, но в потёртом кресле сидел не он.

– Сидше?

– Я его отпустил подремать на час-другой, – негромко откликнулся капитан. – Всё равно не спалось. Зато полюбуюсь рассветом.

– И которым ты уже рассветом любуешься с тех пор, как мы вылетели?

Он усмехнулся:

– Четвёртым.

До рассвета, впрочем, оставалось далеко. Восточный край неба только-только начал светлеть, разбавляя чернильную синеву неба… Фог молча приблизилась к смотровому стеклу и прижалась к нему лбом; руки бессильно повисли вдоль тела, и сейчас она напоминала самой себе ребёнка, брошенного и позабытого, неспособного занять себя ни делом, ни развлечением.

«Когда учитель воспитывал меня, такого никогда не случалось, – подумала она отстранённо. – Потому что я была дома – и знала, что не останусь одна, что учитель вернётся, даже если он ушёл надолго… И что это мой дом, да. А сейчас болтаюсь между небом и землёй».

Горы внизу укутывала дымка морт, более плотная там, где были дороги, жилища… и возможные разломы. Жизнь и смерть рядом; непроглядная тьма и переменчивая, сияющая сила.

Щёлкнул рычаг. Движение «Штерры» начало замедляться: если раньше она летела к северу, то теперь неспешно плыла. Потом вдруг повеяло слабым ароматом благовоний, смолистым, дымным и в то же время сладковатым, точно засахаренные цветы чийны; Фог ощутила спиной призрачное тепло – и обернулась.

Сидше, облачённый в непривычно длинную хисту из мягкой тёмно-красной ткани, стоял совсем рядом; шнуровка на вороте чёрного нижнего платья была распущена так, что проглядывал даже краешек нательной рубахи, белой и до того тонкой, что почти прозрачной.

Фог представила его в одной этой рубахе – и стало жарко.

– Я не слышала, как ты подошёл.

Голос немного сел.

– Наверное, потому что у меня очень мягкие туфли, – улыбнулся Сидше. – Хочешь, подскажу тебе мастера в Шимре?

– Хочу.

Фог сглотнула, надеясь, что это получилось не слишком громко, и скосила взгляд в сторону, на разгорающийся рассвет… Но волнующий запах – благовония, разгорячённая кожа – и жар всё равно окутывали её, и от них было никуда не деться.

– Почему ты не спала?

– А ты? – порывисто спросила она в ответ. И тут же продолжила, не дожидаясь, когда он заговорит: – Думала о многом. О том, как сражались Мирра и Эсхейд… Он ведь талантливый, конечно, однако победил не поэтому – а потому что много и тяжело учился, потому что сражался уже. И он безжалостный! – Фог обернулась, задирая подбородок, и едва не стукнулась носами с Сидше, который склонился к ней. – А я… я не безжалостная. Я сомневаюсь; не умею сражаться. Тогда, во время битвы, я испугалась настолько, что саму себя позабыла, и… и Дуэса ведь не такая. Я сильней её, это так. Но она… она умеет преобразовывать морт удивительным образом, исподволь менять мир. Меня она тоже заворожила; сейчас-то я понимаю, что её морт попросту обращает воздух в какой-то дурман, но тогда, в Шимре, я даже не заметила этого – и никогда не замечала! Хоть и училась у самого Алаойша Та-ци, как говорили, была лучшей ученицей… Дуэса может изменять мир, – повторила она растерянно и глухо, невольно сжимая кулаки.

Сидше посмотрел на неё долгим взглядом – и кивнул:

– Да. Я знаю.

В его голосе было нечто странное; сердце у Фог сжалось от дурных предчувствий.

– Ты… В тебе она тоже что-то изменила?

На одну бесконечную секунду чёрные глаза Сидше стали непроницаемыми – а потом он усмехнулся:

– Дуэса сделала меня бесплодным – так, видишь ли, можно предаваться любовным утехам, не беспокоясь о последствиях.

Это было как удар мокрой тряпкой по лицу – на мгновение вышибло дух и ошеломило.

– Но… зачем? – из всех слов, что теснились в груди, Фог смогла произнести только самые беспомощные, неуклюжие. – Она ведь киморт! Есть много других способов, например… например… – Ей стало неловко, она осеклась и сглотнула. – Учитель мне рассказывал и показывал, когда я вошла в возраст, а ещё я роды училась принимать, – добавила она зачем-то. – Можно, я на тебя взгляну?

Сидше, который выслушал короткую, но запутанную речь бестрепетно, с нежностью даже во взгляде, наконец-то удивился. Посмотрел растерянно, положил себе руку на пояс, точно собирался развязать, но затем опомнился и ответил с улыбкой:

– Ты снова говоришь так, что тебя можно понять неверно.

Сперва Фог не сообразила, в чём двусмысленность, а потом поняла и густо покраснела. Но всё равно продолжила упрямо:

– Я не глазами хочу взглянуть, а морт. На тебя всего. Можно?

Зрачки у Сидше расширились, и взгляд стал бездонным; дыхание пресеклось, однако почти сразу выровнялось снова.

– Попробуй, красавица, – шутливо откликнулся он, чуть склоняя голову к плечу – и развёл руки в стороны, точно собираясь обнять.

…дирижабль словно завис в безвременье; за прозрачным стеклом была редеющая ночная тьма, туман в долинах и едва-едва занимающийся рассвет, робко подсвечивающий фигуру сбоку.

«Я учёная-киморт, – напомнила самой себе Фог сурово, прикусив губу. – А не бездумная влюблённая дева». Потом, скрепя сердце, признала, что одно другому не мешает; волнение постепенно отступило, а морт вокруг начала сгущаться, обостряя восприимчивость.

Кончики пальцев зудели.

Окутав ладони облаком столь плотным, что воздух едва не начал потрескивать, Фогарта обошла Сидше по кругу, примериваясь и привыкая, а затем протянула руки к его голове – почти касаясь, но всё же не касаясь. Морт уплотнилась ещё сильнее, и он прерывисто выдохнул, прикрывая глаза.

«Неужели чувствует что-то?» – промелькнула тревожная мысль.

Отбросив ненужные сомнения, Фог наполнила морт стремлением – и бережно, почти нежно погрузила в чужое тело. Помедлила немного, привыкая к ощущениям, из озорства очертила трепещущие веки невесомым прикосновением – как дыхание, как лепестки чийны – и двинулась вниз. Неспешно; вдумчиво; отмечая старые раны, которые никогда не заживают до конца, давние увечья…

«У него плечи слишком напряжены, как камень, нехорошо. Болеть потом будет».

Тело говорит там, где сам человек хотел бы промолчать, выдаёт все тайны, доходчиво излагает на языке сросшихся переломов, застарелых шрамов и едва заметных отметин.

«…а ещё он слишком много пьёт бодрящих отваров и пренебрегает сном».

Сидше ломали столько раз и так жестоко, что теперь он напоминал мозаику; его часто лечили киморты, но не всегда умело – а порой и нарочито небрежно, что тоже оставляло отпечаток. Кровь, и кости, и сама плоть – всё в нём настолько чутко откликалось на морт, что иногда Фог казалось, будто перед ней не живой человек, а совершенный инструмент или заготовка, которая только и ждёт, когда её наполнят силой.

– Ах-ха… – вырвалось у Сидше вдруг тихое восклицание, больше похожее на вздох.