Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 58)

А всех их вместе прикрывал Дёран, на которого, сказать по правде, только и была надежда.

– Как взглянешь на площадь, постарайся не рубить сгоряча, – шепнул он, остановив на секунду Алара. – Там… Впрочем, сам увидишь.

Сперва Алар не понял, о чём тот говорит; он, конечно, ощущал там, за домами, скопления морт – кимортов-рабов, но полагал, что готов к этому.

К чему он был не готов, так это к тому, что те рабы окажутся слишком, слишком юными.

«Дети», – пронеслось в голове, опустевшей разом.

…четыре девчонки-северянки, немногим старше Мэв – такие же истощённые, коротко остриженные; кое-кто с клеймами на лицах или с давними увечьями. Двое мальчишек, которые могли бы приходиться друг другу братьями, рыжие, голенастые… измождённые и потерянные. Морт клубилась вокруг них; их мучитель был рядом, где-то здесь – но они не смели обращать свою силу против него и с яростью смотрели вперёд, на храм, возвышающийся величественной громадой.

И – на людей, заполнивших площадь перед ним.

Полторы сотни, может, больше; коленопреклонённые, связанные; мужчины, женщины, совсем маленькие дети… Алар увидел даже младенца, настолько ослабевшего, что даже не плачущего уже: он лежал ничком на брусчатке, и лишь слабые колебания морт вокруг указывали на то, что в нём теплится жизнь. Вровень по числу пленников было и палачей – воинов с мечами, вынутыми из ножен.

Восток уже побелел; до срока, отведённого жрице, оставались считаные мгновения.

– Шестеро, – пробормотал Киар, сжимая кулаки. Он неотрывно глядел на кимортов-рабов – и, кажется, видел в них себя, а потому боялся нанести удар даже больше, чем получить удар. – Мы… мы справимся?

Алару лишь мгновение понадобилось, чтобы решиться.

– Я пойду один. Это же дети, – произнёс он, смягчаясь. – Дети и калеки, не знающие своей силы… Может, с шестерыми сразу Алару не совладать, но пусть тогда потрудится Алаойш Та-ци. Так что придётся мне вернуть себя прежнего.

Зрачки у Киара расширились.

– Ты ведь эстра… Разве это возможно?

– Вот попробуем и поглядим, – усмехнулся он. – Пусть я себя самого и не помню, но не думаю, что раньше я отступался от цели, зная даже, что достичь её невозможно.

И – шагнул к площади, проводя лезвием по ладони.

Он сделал шаг, другой, третий; кровь текла сперва по мечу, опущенному вниз, затем – по воздетому вверх, и впитывалась в металл, как в сухой песок; звезда спутника угасла, утонув в этой крови – зато вспыхнуло солнце, показавшись над горизонтом, злое, яростное…

Справедливое.

«Да, – подумал Алаойш Та-ци, ступая на площадь. – Интересная задача. Как спеленать шестерых, чтоб они сами себе не навредили… Впрочем, есть один способ. Или два. А если хорошенько поразмыслить, так и с полдюжины».

Полторы сотни мечей взметнулись вверх… и рассыпались лепестками чийны, нежными, благоуханными.

– Казнь отменяется, – с улыбкой произнёс он. – И рабству тоже конец.

Киморты-рабы попытались сделать что-то, но они были как люди, которых никогда не учили говорить, вынужденные подражать впервые услышанной речи. Алаойш подумал, что мелочиться не стоит – и просто разом убрал от них всю морт, а затем часть вернул назад, заставляя изменить свойства воздуха и обращая его в сонный дурман. Шесть тел мягко осели на брусчатку – со взрослыми кимортами так бы не вышло, но этих детей никто ничему толком не обучал… Натаскивали их только, как собак.

А этого мало.

Не успели люди Радхаба опомниться, как с другой стороны, с тыла, стали появляться всадники на белых тхаргах – маленькое войско Ачира вступило в битву. Завязался неравный бой; даже с палачами, лишёнными оружия, врагов было по-прежнему втрое больше, и многие владели морт-мечами…

«Медлят», – подумал Алаойш, поглядывая на храм, и тут большие ворота распахнулись – и словно бы десятки теней выскользнули наружу… Десятки живых людей, подобных теням – и вооружённых всего лишь ножами с багряными рукоятями.

Солнце поднималось над городом, над битвой; Алаойш и был этим солнцем, и светом, и жаром, везде и одновременно нигде. Но важным ему казалось не сражение – до победы оставалось совсем немного; не освобождение заложников и даже не киморты-рабы, сейчас погружённые в глубокий сон.

– Тайра, – крикнул он, оборачиваясь, и увидел её, замершую настороженно, недоверчиво. – Ты… ты была права. Иди-ка сюда.

Она, как заворожённая, сделала шаг, другой – а потом опрометью ринулась навстречу.

В глазах у неё был свет.

Солнце.

7. Вершины и пропасти

Просыпалась Фогарта с трудом: то выплывала из забытья, то погружалась обратно, точно пытаясь выдраться из болота. Голова не болела, но была какой-то тяжёлой, мутной. Во рту стоял кислый привкус, как после изнурительной лихорадки, а ресницы слиплись, точно от слёз. Беспощадное солнце то с укоризной светило в глаза, то снова исчезало… Когда она очнулась окончательно, то было уже за полдень. Вчерашние огромные костры угасли, оставив выжженные чёрные пятна; пламя жило только в походных очагах – кольцах, выложенных камнями, где готовилась еда или варились лекарственные составы.

Лежала Фог на тёплом плаще у бревна, на котором они вчера сидели у огня, а ещё один зелёный плащ, попроще, был натянут на две склонённые рогатины так, чтоб прикрывать её от солнца. Неподалёку горел маленький костёр; рядом, на траве, стоял горшок, прикрытой крышкой, рядом лежал свёрток, а чуть дальше сидел, скрестив ноги на ишмиратский манер, молодой мужчина-кьярчи в ярких чёрно-синих одеждах.

«Тарри, – вспомнила Фог, приподнимаясь на локте и отчаянно зевая. – Его зовут Тарри-Трещотка».

Тот, словно подслушав её мысли, вскинул голову и широко улыбнулся.

– Проснулась? – подскочил он, ловко наполнил чашу вязким отваром, прихватил свёрток и присел на корточки рядом с Фог. – Как ты, голова не болит? Ух, ну ты и плясала вчера! А как небо-то подпалила, ух! Я такое уважаю. Если голова болит и горло сушит, то вот, выпей.

Она механически направила было морт к чаше, чтобы проверить состав отвара, а потом узнала запах – и улыбнулась:

– Вам учитель мой, что ли, подсказал рецепт?

– Алар-то? Он самый, – усмехнулся Тарри. – А ты-то откуда знаешь?

– Так я его с двенадцати лет варю, – рассеянно призналась Фогарта. – Для учителя. И такой состав, и другие разные, рецептов много. А то он иногда уйдёт с Дёраном-сказителем прогуляться, а возвращается только дня через три… Вот только я не думала, что этот отвар когда-то понадобится мне самой.

Стало грустно; вот только печалиться долго Тарри не дал и подтолкнул к ней чашу.

– Ты пей, пей. И вот, тут свежие лепёшки, сыр, травы пряные… Варенья хочешь? Есть и варенье, сладкое-сладкое, из спелых ягод, только вот до телеги сбегать надо.

Ей казалось, что аппетита не будет, но после нескольких глотков отвара она ощутила голод и с удовольствием съела несколько лепёшек и немного сыра. Вчерашний вечер постепенно оживал в памяти – и выходка Мирры, и пляски у костра… и откровения Сидше, от которых было очень, очень больно.

– А… – начала было она, и Тарри понимающе закивал.

– С тобой просидел твой капитан, до самого утра, поди. Видно, сон сторожил… И я тебе скажу кое-что, ясноглазая дева, и не сердись уж, если не в своё дело лезу, – продолжил он неожиданно, понизив голос. – Но ты его береги.

– Сидше? – удивилась она.

– Его, – вздохнул Тарри. Подумал, стащил кусок лепёшки из свёртка, макнул в отвар, прикусил, скривился. – Таких, как он, очень любит Аю-Насмешник; а за теми, кого любит, он следит ой как пристально – и знай себе им судьбу наизнанку выкручивает для пущей потехи. Уж я-то знаю; я сам из таких, но сызмальства понял, как беды избежать: всего-то и надо, что первому начудить, развеселить Аю-Насмешника. Но то я; а капитан-то твой – человек печальный и серьёзный, хоть по нему так сразу и не скажешь.

Фог стало зябко; она обхватила ладонями чашу с еле тёплым отваром и спросила тихо:

– Если и так, то что я против вашего весёлого бога сделать смогу?

– Да просто будь рядом, – подмигнул ей Тарри и закинул остатки лепёшки в рот. – Потому что, когда ты есть, ни на кого другого смотреть уже невозможно. Даже и Аю-Насмешнику.

После этого он резко переменил тему и проболтал о чём-то необременительном почти целый час, пока не явилась направленная Телором дружинница и не сообщила, что скоро-де будут выдвигаться. «Скоро» это изрядно растянулось: покуда отыскали Кальва, прикорнувшего в кустах поодаль, покуда прибрали по обычаю погребальные костры, пересчитались между собой, выкликали по округе потерявшихся и заспавшихся, решили, кто за кем едет… Быстрей всего управились с делами люди Мирры – сноровисто, ловко, перебрасываясь едкими, безжалостными шутками и ненавязчиво помогая друг другу. Сам же наместник юга выглядел ещё более злым, чем обычно. Он стоял, скрестив руки на груди, и глядел на собственного гурна с такой ненавистью, что Фогарта на месте бедного животного давно бы дала дёру.

«Не протрезвел, что ли? – догадалась она вдруг, вспомнив слова Эсхейд о том, что пьяный Мирра от трезвого отличается только тем, что не может в седло влезть, не свалившись. – Или с похмелья… Может, помочь?»

Но пока она размышляла, не оскорбительным ли будет такое предложить, мимо стремительным шагом прошёл Телор. Почти прошёл, точнее, а затем скользнул по Мирре взглядом – и запнулся на ходу; приблизился к нему, ухватил по-отечески за ухо и повёл куда-то в сторону, с укоризной выговаривая вполголоса: