Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 56)
Жрица произнесла это так, что дальше уточнять расхотелось.
Отправляться решили на следующий же день. Ачиру не хотелось уходить, оставляя Кашим практически без защиты, но выхода не было: он хорошо понимал, что, разделавшись с Унной, придут за ним. Потому в городе он оставил лишь двоих воинов с морт-мечами, а остальные пошли с ним – как и сотня с лишним бойцов с обычным оружием; их едва удалось разместить в двух дирижаблях.
– Если я их потеряю, то и Кашим потеряю тоже, – пробормотал Ачир, наблюдая за тем, как его люди поднимаются на борт.
– А если здесь отсидишься, думаешь, что уцелеешь? – спросил Алар. Он тоже ощущал беспокойство, но виду не показывал – не сейчас, когда именно в нём-то опоры и искали. – Лучше соединить силы против общего врага, чем ждать, пока он вас по одному перебьёт.
Ачир только отмахнулся:
– Знаю и без тебя. Лучше б чего приятного сказал…
– А вот и скажу, – усмехнулся Алар. – Тебе жрица предрекла долгую жизнь и мудрое правление. И раз так, то изволь исполнять предсказание.
Он хлопнул южанина по плечу и направился к своему дирижаблю.
– Эй! – донеслось вслед. – А раньше отчего не сказал? А… она правда это предсказала?
Голос у Ачира в тот миг звучал совсем юно, по-мальчишечьи.
Правда, вскоре шутить и веселиться расхотелось.
Алар и раньше знал, что на борту дирижабля придётся потесниться, но не представлял насколько. На семерых им выделили одну каюту, и когда они устраивались ночевать в первый раз, то еле-еле все поместились. Узкую подвесную кровать заняли девочки, Рейна и Мэв; прямо под ней спала Тайра. У стены напротив входа вытянулся Дёран в обнимку с семистрункой. У другой стены легла северянка, пояснив смущённо:
– Мне бы в уголке приткнуться, чтоб во сне никого не зашибить ненароком.
То, что она и без морт способна тхарга остановить на бегу, знали уже, кажется, все, а потому возражать никто не стал. Алар с Киаром устроились в середине каюты, спиной к спине… Впрочем, они редко спали одновременно: обычно кто-то один дремал вполглаза, отслеживая колебания морт, чтобы вовремя заметить дурманный дым или нападение.
Но если ночевать в тесноте ещё можно было, то дни превращались в сущее мучение.
Воздуховоды на дирижабле плохо работали – и немудрено, при таком-то количестве пассажиров. Прочищать и разгонять их приходилось дважды в день, вручную: встроенные мирцитовые капсулы с нагрузкой не справлялись. На любой высоте было душно и жарко; в единственной уборной на нижнем ярусе постоянно кто-то сидел, и в переполненных каютах быстро появились, точно из ниоткуда, разнообразные ёмкости, приспособленные под ночные вазы. Запах порой стоял такой, что Алар готов был сам, лично пройтись и вычистить морт все горшки, лишь бы вдохнуть наконец полной грудью… Однажды он проснулся посреди ночи от тихого перебора семиструнки и увидел, как Дёран с остервенелым выражением лица наигрывает на инструменте, и после этого вони на дирижабле изрядно поубавилось – везде, а не только в их каюте, где с очищением воздуха худо-бедно справлялась даже Рейна.
Она, к слову, делала большие успехи и занималась втрое усерднее, чем прежде – во многом потому, что явно хотела произвести впечатление на новую подружку. Вопросы становились всё заковыристее, и отвечать на них, не прибегая к помощи спутника, было сложнее и сложнее… Однажды она спросила, глядя на свою руку, отчего морт не может проникнуть к ней под кожу или смешаться с кровью, а с обычным человеком такое получается проделать без труда.
– Потому что ты и так заполнена морт до предела, только своей собственной, – объяснил Алар, быстро обратившись к спутнику. Знания не лежали в области запретных, но отчего-то появилось вдруг тревожное чувство. – Киморты рождаются такими – мы поровну состоим из морт и из смертной плоти, и потому не старимся, почти не болеем, а наши раны заживают чуть быстрее, чем у простых людей… В особенных случаях, когда вовне морт отчего-то нет, а положение смертельно опасное, киморту иногда удаётся использовать часть морт из своего тела. Те, кто вынужден был это сделать и выжил, описывают эту морт как поток ярчайшего золотого света, незримый для всех остальных. Но за отчаянный шаг и расплата великая: у киморта, который решится на такое, может повредиться рассудок, память, а тело неминуемо иссохнет… – Алар осёкся, осознав вдруг, что всё это напоминает ему кое-что.
«Спутник. Звезда, которую видит только эстра… киморт, лишённый памяти и прежней силы».
– Учитель? – жалобно спросила Рейна, когда молчание затянулось.
– Всё в порядке, – улыбнулся он. – Я отвлёкся из-за духоты. Покажи-ка лучше мне свою чудо-верёвку. Говорят, ты сумела сделать так, что она теперь сама за тобой летает, и не надо её привязывать к поясу?
– Да! Вот…
Разговор ушёл в сторону, а мысль о спутнике так и засела в голове. Алар чувствовал, что на шаг приблизился к разгадке тайны, но сколько ещё нужно сделать этих шагов, он не знал – и боялся, как бы не оказалось вдруг слишком поздно.
Ведь Ашраб, Город Ста Чудес, становился ближе с каждым днём – как и грядущие битвы.
– Не спится? – свистящим шёпотом спросила Тайра в одну из ночей, когда он лежал навзничь, невидящим взглядом упираясь в потолок. – Тревожишься, что ли?
До прибытия в оазис оставались считаные дни; на сердце у Алара и впрямь было беспокойно, но признаваться в этом он не собирался.
– Нет.
– А я тревожусь, – ответила Тайра, белозубо улыбнувшись в темноте. – Так что дай-ка мне руку, а то не засну никак, – и, не дожидаясь разрешения, нашарила его ладонь и крепко сжала, а после и вовсе аккуратно перекатилась под бок и уткнулась в плечо лбом.
Жаром от неё тянуло, как от раскалённой печки.
«Не засну, – подумал Алар, ощущая близко-близко биение чужого сердца. Если прежде было тревожно, то нынче стало маетно; в груди зарождалось томление и спускалось куда-то вниз живота, и даже пошевелиться было страшно. – Теперь-то уж точно».
Но уснул даже прежде, чем сама Тайра, кажется.
Оазис, на который указала жрица, было нелегко разыскать с земли – без кимортов, по крайней мере: он скрывался за протяжённой полосой бродячих дюн, грозящих неминуемой гибелью каждому, кто ступал на подвижные пески. Второй линией защиты от любопытных путников стали древние стены, закручивавшиеся спиралью в два неполных оборота. В центре располагались три источника в тени пальм с широкими резными листьями и высилась причальная мачта, в которую, говорят, ранней весной, в краткий сезон дождей били яростные молнии. Чуть поодаль, у полуобрушенных стен стояли широкие, добротные навесы – исключительно для того, чтоб сделать удобнее краткие встречи контрабандистов… Встречи, но не ночлег: здесь никогда никто не жил – и конклав на удивление не знал об этом месте.
Зато знал храм.
– Говорят, что сто лет назад здесь воды не было, – сообщил капитан, рассказывая об оазисе. – Но однажды некий караван, который вёз товары в обход правил конклава, оказал гостеприимство одному жрецу-бродяге, у которого всего-то добра и было, что рваная накидка и старая флейта… И вот, чтоб отплатить за доброту, жрец указал на эти развалины. Когда он трижды обошёл их по кругу, играя на флейте, в старых колодцах появилась вода. А чтоб она не иссякала, жрец посоветовал купцам всякий раз кидать на дно колодца серебряную монету.
На этом месте Дёран не то раскашлялся, не то попытался кашлем скрыть смех, но что его так развеселило, не объяснил.
Алар же, хотя внешне и сохранял присутствие духа, приземления ждал с беспокойством. Но вскоре тревога его рассеялась: с большой высоты издали были видны костры – и сигнальные огни.
– Свои, – уверенно кивнул капитан и довольно огладил бороду. – Нас ждут.
И дирижабль пошёл на снижение.
Всадники-арафи, верные храму, исполнили обещание и привели тхаргов – белых, мощных, с яркими синими гребнями, а ещё несколько самоходных повозок, причём не купеческих, тяжёлых и медлительных, а стремительных и лёгких, вроде той, на которой раскатывал по Кашиму сам Ачир.
Но то были единственные хорошие новости.
Вещей Госпоже, Унне, отчаянно не хватало людей – а ещё больше морт-мечей. За минувшие дни их оттеснили в храм, который теперь осаждало целое войско. Стены, возведённые кимортами древности, покуда держались, не поддаваясь никаким атакам, но вечно это длиться не могло.
– А ещё подлый Радхаб – да будут дни его долгими, как дожди в пустыне, и счастливыми, как жизнь в чумном городе – разыскал по Ашрабу союзников храма, пленил их и пообещал казнить каждый день по одному, пока Вещая Госпожа не сдастся. – Старый всадник-арафи, чёрный, как уголь, и сморщенный, как высохшая ригма, сплюнул на песок и скривился. – Никого не жалеет – ни юных дев, ни младенцев. Уже девять человек предал он лютой смерти! А как истечёт срок на раздумья, так он и остальных казнит… и подходит этот срок ровно через два дня, на рассвете.
– Значит, поспешим, – коротко ответил Алар, подставляя лицо ночному ветру и прикрывая на мгновение глаза.
Воздух пустыни после долгих-долгих дней, проведённых в тесноте на дирижабле, казался почти сладким.
– И что же ты думаешь, о белый странник? – Старик-арафи пожевал губу в сомнении, точно пытаясь найти нужные слова. – Сумеешь ли пленников спасти? И Радхаба-нечестивца одолеть?