Софья Ролдугина – Прочь из моей головы (страница 17)

– Четвёртый?

Уголки губ у Хорхе еле заметно приподнялись.

– Вот и я точно так же отреагировала. И проблема голосов в голове в том, что их не заткнёшь. И не заставишь говорить, если они вдруг замолчали… короче, в один прекрасный момент я поймала себя на том, что реву – потому что вроде как уже пора лезть в дырку и сигать с крыши, но если я умру, то никогда не узнаю, чем закончилась эта история. И тогда Йен сказал… Он сказал: «С жизнью то же самое. Страшно обидно уходить, не узнав, чем всё кончится».

– И ты осталась.

– И я осталась. А уродине, которая травила меня в школе, мы с Салли сломали обе ноги.

Я залпом допила вино из кружки. Горчило оно, как микстура.

– Интересно… – Хорхе постучал по губе ногтем, длинноватым для мужчины и блестящим, как накрашенный. – А эта Салли с вами давно?

– Лет двадцать пять уже.

К горлу подкатило. Я рефлекторно зажмурилась, как будто так можно было вытравить из подкорки образ, преследующий меня всю сознательную жизнь: гулкое, очень холодное помещение; тошнотворный запах антисептика, внутренностей и крови, много-много тел вокруг, накрытых тонкой сероватой тканью; грохот опрокинутой каталки, тяжесть на придавленных ногах – и почти впритык тело женщины, седой и жилистой, с горлом, перерезанным почти до позвоночника…

…и мелкие белесоватые цветы повсюду, живые, шевелящиеся, как черви…

– Урсула?

Хорхе позвал меня по имени, и тембр его голоса точно разбил моё оцепенение.

«Развеял чары, – шепнул Йен со смешком. – Тс-с, милая. Это было давно…»

– Простите, – ответила я вслух и с усилием потёрла лицо. – Про Салли как-нибудь в другой раз. Наверное, я сегодня недостаточно выпила для таких откровений.

– Может, тогда ещё вина? – улыбнулся он. Но добавил почти сразу: – Простите. Это была дурная шутка. Тогда перенесёмся вновь из дней минувших в славное настоящее. Тело Йена исчезло далеко не вчера, но почему вы начали действовать только сейчас?

Несколько месяцев назад, честно говоря, ничего особенного не происходило. Я феерично отпраздновала своё тридцатилетие поездкой на южное побережье – настоящая идиллия вокруг, море и свежий воздух, тонны импортных фруктов, мороженое, навязчивые торговцы, горе-пикаперы и голоса в голове, требующие попеременно то разнообразить мою личную жизнь, то пролить реки крови. В общем, рутина…

Если что-то и изменилось, то именно что вчера.

Рассказывать предысторию пришлось мне. Если Йен что-то и делал, то поправлял время от времени термины или добавлял деталей, например, насчёт каверны или той марионетки, что заняла место Тони. Хорхе слушал терпеливо; от его внимания я ощущала почти физический дискомфорт, настолько плотным, осязаемым оно было. В самом конце он попросил вновь описать того типа с лошадиным лицом и с нездоровым пристрастием к оранжевому цвету, потом – представить его как можно ярче.

– Эло Крокосмия, – вздохнул он и прошёлся из стороны в сторону, заложив руки за спину. – Значит, садовники. Это плохо и хорошо одновременно, но надо же вам было наткнуться именно на него…

Голова у меня точно наполнилась пузырьками от газировки – полагаю, именно так и выглядело беспокойство в исполнении Йена.

«Погоди, погоди… Ты сказал, Крокосмия? Но разве Норма не?..»

Он осёкся – впервые на моей памяти.

Хорхе отстранённо крутанул стул на ножке одним пальцем, развернув задом наперёд, оседлал его и сложил руки на спинке, глядя на меня в упор. Точнее, не на меня, конечно – а на Йена внутри моей головы, фигурально выражаясь, но легче от этого не было.

– Норма выжила и даже сумела сохранить ребёнка, которому впоследствии передала свои знания и титул. Она не участвовала в борьбе за твой прекрасный труп и, кажется, не держала на тебя зла, чего не могу сказать о её сыне.

«И Эло Крокосмия…»

– И есть то самое дитя, – подтвердил Хорхе. И улыбнулся уже мне: – И нет, к Йену он, по счастью, не имеет отношения – за тем исключением, что ещё будучи в утробе своей матери, садовницы, поучаствовал невольно в охоте на него пятьдесят лет назад. Норме такая самоуверенность стоила нескольких лет жизни, и Эло немного… немного зациклен на этом. Он в целом разумный юноша, но иногда чрезмерно… чрезмерно увлекается.

«То есть опасный псих, который одержим идеей достать меня любой ценой – даже мёртвого, – охотно перевёл Йен на нормальный язык. – С каких пор, говоришь, он садовник?»

– Официально – около семи лет, но, возможно, ещё до этого он помогал кому-то из старой гвардии. За ним лично пойдёт не так уж много людей, однако он обладает серьёзной властью как садовник…

– Да, кстати, – вклинилась я, пока мозги окончательно не проиграли глинтвейну и усталости. – Давно хотела спросить. Как вообще устроен этот ваш Запретный Сад?

Рассказывал Хорхе ёмко, понятно, и сразу как-то верилось, что учитель из него был хороший. Я боялась, что Салли начнёт встревать с комментариями, но она точно затаилась; её присутствие ощущалось, но фоном, как взгляд издали или движение в темноте. Некоторые понятия мне были уже знакомы, например, «сорняки», однако новые подробности добавляли объёма к формирующейся картине.

Например, «цветы Запретного Сада».

Цветами назывались все чародеи без исключения. Йен, например, был «Лойероз», что означало «олеандр», это имя он заработал себе сам, но мог по желанию передать наследнику. Так же поступила в своё время и Норма Крокосмия, мир её невезучему праху. Вместе с наследуемым именем преемник получал в нагрузку чародейские секреты, доступ к лабораториям, к богатствам и кое-какие социальные бонусы – скажем, преданных пособников или не менее верных врагов.

– Ага… То есть передача имени – это такое волшебное завещание, да? – подытожила я. – Довольно удобно. Злопыхатели могут хоть обзавидоваться, но все блага, как запароленный файл, уходят только получателю.

– Что-то вроде того, – улыбнулся Хорхе. Похоже, мой вариант его развеселил. – Но иногда в файле, как вы выразились, попадаются и вирусы – проклятия, наложенные на предшественника. Кроме приобретённых имён, есть ещё и родовые. Датура, что значит «дурман» – древний род. Не скажу, что уважаемый, но вполне могущественный. Розы – самая обширная семья, которая делится на множество ветвей, и она могла бы иметь большую власть, но, к сожалению, слишком раскидистые древа часто рушатся под собственной тяжестью. Розы – не исключение. Сильных чародеев из этой семьи в последние два столетия можно пересчитать по пальцам, но Флёр входит в их число. И да, Йен, она ещё жива.

«О, ну в этой стерве я даже не сомневался».

– А вы? У вас тоже приобретённое имя?

– И да, и нет, – уклончиво ответил Хорхе, и я не стала настаивать на продолжении.

В конце концов, он же не стал копаться в моих воспоминаниях о первой встрече с Салли в провинциальном морге – и спасибо ему большое.

Кроме цветов, Запретному Саду принадлежали «сорняки» – люди без колдовского дара, посвящённые в тайну. И, собственно, садовники – самые могущественные из чародеев. Хорхе вошёл в их круг давно, ещё лет пятьсот тому назад, и до сих пор его никто не сместил, но столь долгий срок был редкостью. Цветы вырастали и увядали; поколения сменялись; уходили и садовники.

Это была основная схема, довольно ясная – и, к сожалению, всё остальное оказалось весьма запутанным.

Вампиров иногда в шутку называли «шипами», поскольку чародеи часто прибегали к их помощи и даже заключали временные союзы, но фактически они находились вне Запретного Сада. Кроме сорняков, чародеям прислуживали «ищейки» – и живые слуги, и «куклы», причём под этим словом могли понимать как человекоподобного голема, так и механического адского пса. А когда я спросила – под язвительные комментарии Йена о влиянии массовой культуры на размякший мозг – о других «волшебных народах», то Хорхе с удовольствием перечислил несколько десятков непонятных названий, из которых запомнились только «дети моря» и «дети леса», потому что они звучали попроще. Обычные люди для чародеев были просто людьми – фоном для жизни, источником богатств и материалом для исследований.

И особняком, разумеется, стояли медиумы – «лантерны» и «маяки».

– Так, – вздохнула я глубоко, чувствуя, что меня начинает неумолимо клонить в сон. – С устройством разобрались. Надеюсь… Получается, что этого страшилу в оранжевой спецовке надо опасаться, потому что он садовник?

– Эло Крокосмия опасен, потому что он излишне пристрастен к Йену, – спокойно пояснил Хорхе и слегка сощурился. – А ещё потому что он, похоже, благоволит к Непентес и Датура, закрывая глаза на опасные эксперименты, и явно рассчитывает на ответные услуги.

Я моргнула; веки слипались.

– Непентес?

«Тильда Росянка», – подсказал Йен.

– А! Женщина, с которой не стоит встречаться!

Наверное, возглас у меня получился слишком громкий и радостный, потому что Хорхе странно на меня посмотрел.

– Вы устали, Урсула – моя оплошность, что я не заметил раньше, – поднялся он со стула и приглашающе протянул мне руку. Плед и кружка из-под вина точно испарились. – Более подробный разговор о семьях, пожалуй, отложим на завтра, ибо моё утро – ваш вечер, и бессовестно с моей стороны было бы задерживать вас и дальше. Позвольте предложить вам сейчас гостевую спальню. С вашего позволения?

Я молча вложила свою ладонь в его. Да уж, пока лучше рот лишний раз не раскрывать… Кажется, мне удалось произвести на Хорхе неплохое впечатление, и теперь самое главное – не разочаровать его случайно. Это Йен уже привык к тому, что голова у меня в сонном состоянии не варит – в лучшем случае, а в худшем – порождает таких химер, что самой с утра стыдно.