Софья Ролдугина – Прочь из моей головы (страница 103)
Йен задумчиво покачался на табурете, почёсывая подбородок.
– Хм… А складно получается. И с загадкой сходится. Убийца – тот безымянный мужчина, госпожа Паскаль – его жертва, мальчишка – свидетель, а сам господин Паскаль там случайно оказался, возвратившись пораньше.
Гробовщик махнул рукой и вздохнул ещё тяжелее.
– Толку об этом говорить – старина Паскаль от горя умом повредился. Сидит и сидит на холме у реки, откуда кладбище видать, есть не ест, исхудал – его теперь не узнаешь, даже глаза, что ли, посветлели… Эх, в память о безвинно убиенных! – поднял он кружку.
– Добрая память! – согласился Йен и немного пригубил вина. А после спросил: – Вы ведь госпожу Паскаль к погребению готовили… А не припомните, не было у неё цветка в волосах?
– Был, – кивнул гробовщик печально. – Этакий занятный цветок, точно восковой, но живой всё же – бледно-лиловый, в полумраке даже будто бы голубой… А у меня и рука не поднялась его убрать, хоть я и знал, что Блонвенн цветов не любила.
Они проговорили ещё долго и расстались только за полночь – почти что добрыми друзьями. Об убийстве в доме Паскалей больше не вспоминали, ни словом, ни полсловом. А когда закончилось и славное столичное вино, и пьяное местное, а луна взобралась уже на самую макушку неба, Йен засобирался уходить.
– Последний вопрос, – обернулся он уже на пороге. – А почему банкнотами не берёшь?
Гробовщик сдвинул кустистые брови к переносице и ответил мрачно:
– А вот подкоплю золота и клад закопаю. Монеты, нажитые неправедным путём – всё, как положено, всё по уму… Нарисую карту, половину отдам сыну, половину – дочери. Коли не помирятся, так не видать им наследства, – заключил он.
– И много уже золота набралось? – заинтересовался Йен.
– Пять монет! – подбоченился господин Тадок. – Ну, и серебра горсточка. Жадные пошли люди, жадные.
– Я б за пять монет с родственниками мириться не стал…
– Ну так и я не завтра помирать собрался, – не смутился гробовщик. – Авось скоплю ещё. Ну, бывай, мил-человек. Здоровья тебе и всего прочего.
– И тебе долгих лет, добрый господин, – усмехнулся Йен.
Спустившись по улице, он снова достал из саквояжа «компас», раскрутил стрелку – и отправился вдоль тонкой светящейся нити, которая, кажется, уводила за городские окраины. Глаза у него сияли – то ли от вина, то ли от предвкушения, и он бормотал себе под нос, едва ли не мурлыкая:
– Прекрасно, прекрасно… Как занятно выходит! Значит, цветов она не любила, но умерла с камелией в волосах, да не какой-то, а небывалой, голубой камелией. И выглядела, точно живая, не тронутая тлением… А обезглавленный мужчина из красавца за короткое время превратился в страшилище, и к тому же лицо у него было точно пришитое. Самое время поговорить с безутешным вдовцом, самое время.
И Йен прибавил шагу.
Если бы кто-то увидел его сейчас, то, пожалуй, перепугался бы – огромная серая тень с глазами, пылающими, как два фонаря, которая летела сквозь город, едва касаясь мостовой… Но в Лерой-Мартине, к счастью, люди по ночам спали, кроме гробовщика – а тот был слишком пьян, чтобы бродить по городу.
…впрочем, как выяснилось, бодрствовал ещё один человек.
Он и впрямь был на холме, почти на самой макушке, где высокая суховатая трава постепенно делалась меньше и меньше, пока не исчезала под разлапистыми листьями дикой земляники. Весной вершина так густо покрывалась цветами, что издали казалась заснеженной, а летом от сладкого, медвяного запаха тут кружилась голова. Он держался всего несколько дней, пока охочие до лакомств детишки и запасливые хозяйки не собирали ягоды подчистую, но в этом году никто не отважился подняться на холм. Аромат перебродил, стал отдавать вином, а лопнувшая от зрелости земляника даже ночью сочилась красным соком.
Но человеку, который сидел на земле и смотрел на кладбище внизу, между городом и церковью, похоже, было всё равно; руки, рубашка и подошвы ботинок у него выглядели словно бы перепачканными кровью.
– Не жалко ягод? – спросил Йен миролюбиво, поднимаясь на вершину. За время прогулки хмель выветрился у него из головы, а некоторая доля безрассудства осталась – впрочем, она всегда была ему свойственна. – Это тебя называют Паскалем?
Человек обернулся медленно, словно заторможенно. И то ли скудный лунный свет падал так странно, то ли глаза обманывались темнотой, но сейчас он нисколько не напоминал «старика перчаточника», как его описывали в пивнушке. Лицо выглядело совсем молодым, только измождённым, а в седых волосах нет-нет да и мелькал ржавый отблеск.
– Паскаль? – повторил мужчина рассеянно. И кивнул: – Да, так меня называют. Кажется.
У Йена промелькнуло странное выражение в глазах – то ли жалость, то ли омерзение, а может, и того, и другого поровну.
– И давно тебя так называют?
– Целую вечность, – откликнулся мужчина и отвернулся, вновь переводя взгляд на кладбище. – Если ты пришёл задавать вопросы, то уходи. Отвечать не стану. Блонвенн умерла, и ничто не имеет смысла.
Сказал – и замер, словно изваяние.
– Странные речи для простого перчаточника, – рассмеялся Йен суховато. И сощурился: – Но вполне понятные для чародея из рода Камелий, нацепившего чужое лицо.
Мужчина, назвавшийся Паскалем, отшатнулся от него – и вскочил на ноги; прежней вялости как не бывало.
– Кто ты? – сказал он, точно выплюнул. – Ты из Запретного Сада? Ты пришёл за ней? Так она умерла! Убирайся!
– Я пришёл за ответами, – мягко произнёс Йен. – Но сначала позволь мне рассказать тебе презанятную историю… В почтенной чародейской семье Камелий, что славится древним и ветвистым фамильным древом, родилась девочка. Назвали её «Блонвенн», что значит «прекрасный цветок». И угораздило же её полюбить простого, неказистого перчаточника! Затрудняюсь сказать, как же она уломала несговорчивое семейство, но девушку в конце концов отпустили и позволили выйти замуж. Хотя, предполагаю, из семейного древа вымарали и из Запретного Сада изгнали – не место в нём строптивым цветам… И жила бы она долго и счастливо, в мире и согласии с мужем, но одно омрачало её счастье: детей у них не было. И, совершенно отчаявшись, Блонвенн вспомнила, что она не простая смертная, а чародейка – и вернулась к своей семье… точнее, в сокровищницу, чтобы кое-что позаимствовать оттуда.
Тот, кто притворялся Паскалем, стиснул зубы и кулаки.
– Камелию. Мать отдала глупой девчонке камелию, исполняющую желания! – прошипел он, как змея. – И что теперь делать? Этот цветок нельзя ни украсть, ни отобрать – только передать добровольно! И он должен был достаться мне!
Лицо Йена просветлело:
– А-а! Так ты младший невезучий братец! Ну, тогда всё встаёт на свои места, – заулыбался он недобро. – Значит, ты прибыл в Лерой-Мартин, чтобы вернуть семейную реликвию. Да вот беда – сестрёнка отдавать её не пожелала…
– Заткнись! – лже-Паскаль уже почти рычал, но Йена это ничуть не смутило.
– Вы поспорили, ты попытался её уговорить, но не смог, – продолжил он. – И в разгар семейной, так сказать, ссоры вернулся муж. Подвернулся тебе под горячую руку…
– Неправда! – выкрикнул чародей из рода Камелий. – Блонвенн сама! Она попыталась использовать цветок, но не справилась и сделала только хуже! Разучилась колдовать! Сожгла себе руки чарами! И, уже помирая, отдала цветок этому дурню, своему мужу, а он… а он…
– Вернул цветок ей, – тихо произнёс Йен. – Сказал, что прекраснее её нет никого на свете – и приложил камелию к локонам Блонвенн. А ты убил его.
Глаза у лже-Паскаля заволокло багровой пеленой от гнева.
– Этот дурень отдал цветок умирающей! Да почти мёртвой! Без пяти минут трупу! Это всё равно что в могилу кинуть! Выбросить!
Йен отступил на шаг, морщась:
– Твоя проблема, дружок, что ты кричишь, а слушать не желаешь. Готов поспорить на своё имя, что ваша почтенная матушка не отдала камелию, а одолжила на время. И Блонвенн бы вернула её – если б осталась жива. Но она мертва, цветок похоронен вместе с ней. И теперь ты боишься вернуться домой. Как последний трус, притворился мёртвым, нацепил чужое лицо и ждёшь тут, что беды решатся сами собой. Я прав?
Этого лже-Паскаль стерпеть уже никак не мог. Он воздел руку, точь-в-точь как колдуны в балаганных представлениях, и страшно проревел что-то неразборчивое. Воздух вокруг него сгустился, луна засияла жутким багровым светом, и трещины разбежались по земле, от вершины холма и до самого основания.
А что же Йен?
Ничуть не обеспокоившись, он взял да и открыл свой саквояж пошире, а потом сказал:
– Посиди-ка пока тут, как в себя придёшь – верну тебя безутешным родителям.
Грянул гром в чистом небе, взвыл по-звериному ветер, в липкую сладкую кашу размазало перезревшую землянику – и страшного чародея из рода Камелий втянуло в саквояж.
Словно и не было никого тут вовсе.
Йен же, отряхнув тщательно манжеты и расправив воротник, перехватил саквояж поудобнее и неторопливо спустился с холма.
На кладбище оказалось очень тихо.
Не то чтоб это было необычным для кладбищ – всё-таки это место по определению довольно спокойное, но в последние две недели сюда зачастили любопытствующие. К счастью, все, кто хотел высказать почтение к мёртвым или утолить нездоровый интерес, успели прийти раньше, и нынче среди надгробий слонялся только ветер – и редкие призраки, которых, впрочем, обычные люди не видели.