Софья Ролдугина – Прочь из моей головы (страница 102)

– Справедливо, – согласился Йен. – Какой вы, дядя Поль, право, догадливый! Уж спасибо, что меня поучили уму-разуму. А какой вы великодушный – согласились нынче за всех приятелей заплатить!

От такой наглости усатый гвардеец даже растерялся.

– Это я-то?

– Вы, вы, – ответил Йен, посмеиваясь, и прищёлкнул пальцами.

Розовый дым на мгновение окутал весь стол – и тут же рассеялся. Весело застучали кружки, один за другим зазвучали тосты за здоровье щедрого «старины Поля», который сидел ни жив ни мёртв – и с такой кислой рожей, что поставь перед ним кувшин свежего молока, и оно тут же свернётся.

Такая воцарилась неразбериха, что никто не заметил, как виновник её послал на прощанье разносчице воздушный поцелуй да и был таков.

К тому времени уже порядком стемнело и посвежело. Дул слабый ветер с реки, и воздух пахнул сыростью, летним лугом и самую малость дымом.

– Две недели прошло, – пробормотал Йен, запрокинув лицо к звёздному небу. – Мертвецов, наверное, уже похоронили. Значит, теперь мне или на кладбище идти надо, или к гробовщику, или к безутешному вдовцу… Начнём-ка с самого простого. Где там у нас похоронный дом?

Время было не очень позднее, однако людей на улице изрядно поубавилось – спросить дорогу было, прямо скажем, не у кого. Да и кто бы взялся проводить подозрительного незнакомца к гробовщику либо на кладбище? Попробуй-ка спроси такое: прохожий или промолчит, или у виска покрутит, а кто попугливее – тот и вовсе удерёт!

Однако Йен, кажется, в советчиках и вовсе не нуждался.

Пошарив на дне дорожной сумки, он извлёк нечто вроде большого компаса, только без стекла и без делений, и раскрутил стрелку. Та завертелась сильнее, сильнее, постепенно разгораясь, а потом вдруг остановилась, точно в воздух вмёрзла.

Тонкий белесоватый луч указывал путь через город, изгибаясь на поворотах.

– Так-то лучше, – усмехнулся Йен и, помахивая саквояжем, точно он ничего не весил, скрылся в переулках.

***

Есть профессии, которые вынуждают человека просыпаться задолго до рассвета. Скажем, пекарь, приятель господина Паскаля, вставал затемно, чтобы замесить тесто, растопить печь хорошенько и к утру наполнить округу ароматом свежих багетов, кренделей, белых лепёшек и тёмного хлеба, чуть солоноватого на вкус. И пастух тоже рано выгонял стада за холмы, и рыбаки тоже спускались к реке, едва разгорится восток… Другие же, как хозяин «Жареного индюка», вставали поздно, ибо и ко сну отходили далеко за полночь, когда выдворяли за порог последнего выпивоху. Впрочем, и ранние пташки, и поздние находят известное удовольствие в своём распорядке дня.

Но есть бедолаги, у которых сама их природа противоречит гармонии.

Господин Тадок, гробовщик, и рад был бы выполнять работу исключительно при свете дня, но вот беда – никак не мог заставить себя проснуться раньше полудня. Когда жива была жена, и дети ещё не обзавелись собственными семьями и крышей над головой, кое-как его в четыре, а то и в шесть рук расталкивали спозаранку. Но, овдовев, Тадок стал вставать позже, позже, пока не обзавёлся репутацией чудака, который тёмные свои дела делает – сколачивает гробы и готовит усопших к погребению – исключительно под покровом ночи.

К счастью, помирали в Лерой-Мартине не так уж часто, так что господин гробовщик не перетруждался – за исключением последних двух недель, когда к нему зачастили клиенты другого рода, мучимые исключительно любопытством.

– Кто там ломится? – ворчливо откликнулся он из дома, услышав настойчивый стук. – Кому там неймётся?

И – приоткрыл дверь, с подозрением выглядывая наружу.

Йен ослепительно улыбнулся, приготовившись уговаривать, обманывать, блефовать, а если понадобится – и очаровывать.

В буквальном, разумеется, смысле.

– Мой добрый друг, я работаю в журнале «Мир неведомого», и к вам меня привёл один деликатный вопрос…

– Один вопрос – одна серебряная монета, – отрезал господин Тадок, и розовый дым, сунувшись было к нему, тут же развеялся. – Скидок не делаю, больше спрашиваешь – больше платишь. Банкнотами не беру. А за старую добрую золотую монету соглашусь, пожалуй, распить бокал-другой вина и вспомнить всё, что знаю.

Выслушав его, Йен просто расцвёл:

– Вы замечательный человек, просто замечательный! – горячо произнёс он и пожал гробовщику руку. – Великий Хранитель, всем бы такую честность! Как насчёт золотой монеты и бутылки вина?

– Если вино будет хорошее, я даже привирать не стану, – пообещал гробовщик. – Но только до третьего бокала, а там уж сердцу не прикажешь.

До сих пор доподлинно не известно, правда ли, что золото открывает все двери, но некоторые – несомненно, и причём без промедления. Очутившись внутри похоронного дома, Йен с интересом завертел головой по сторонам: в подобных местах прежде бывать ему не приходилось. Правую часть обширного помещения занимала мастерская с плотницкими инструментами, левую – готовые гробы и длиннющий каменный стол, на котором сейчас лежала только роскошно отделанная крышка из тёмного дерева.

– Это для дурачков и для зевак, – пробурчал господин Тадок, проследив за направлением взгляда. – Работать-то я работаю в пристройке за домом, там и свету побольше, и с дороги меня вечерами не видать. А ты, малец, любопытствуешь или себе на старость обновку присматриваешь?

– Можно и себе заказать, не обязательно на старость, – откликнулся тот, ощупывая резные узоры на лакированной крышке. – Что-то простое и элегантное. А то помру не вовремя – и уложат меня в какой-нибудь безвкусный ящик, расписанный, как дамская шкатулка для украшений.

– Тебе не всё равно будет, где лежать? – сурово переспросил гробовщик.

Из-за его лица, словно бы вечно недовольного, с опущенными уголками губ, горбатым носом и клокастыми бровями, неясно было, то ли он шутит, то ли сердится взаправду.

– Ну, если меня неправильно похоронят, я не поленюсь из мёртвых вернуться, – серьёзно ответил Йен и похлопал по крышке ладонью. – Впрочем, гроб – это дело личное, оно подождёт. А работа ждать не будет. Итак, добрый господин, скажите: вы готовили к погребению людей, убитых в доме господина Паскаля?

Вопрос был невзаправдашний, на пробу: про похороны уже гвардеец поведал во всех подробностях. Однако для начала беседы лучше нет, чем спросить что-то простое и давно известное – а как иначе оценить честность и правдивость рассказчика?

– А кто ж ещё? Других гробовщиков у нас нету, – хмыкнул господин Тадок, доставая кружки из ящика с инструментами. – Доставай своё вино, мил-человек, и спрашивай, чего хотел. Только сразу скажу: призрака я не видал, и сдаётся мне, что это выдумка для дураков.

Гвардеец про потусторонние явления ничего не говорил, а потому Йен сразу насторожился:

– Какого призрака?

Господин Тадок только плечами пожал, разливая вино по кружкам, и приволок два неказистых табурета из мастерской.

– Ну, кто говорит, что видел над могилой Блонвенн голубые огоньки, как над болотом, а кому и вовсе женщина в венке померещилась – мол, она-то загадку и загадала про четвёртого. Да только не стала бы Блонвенн цветов на себе носить, она б лучше второй раз померла, – добавил он с искренним огорчением.

– А вы её знали? – полюбопытствовал Йен.

– Ну, близко-то не знал, но с моей дочкой она дружбу водила, – вздохнул гробовщик и сделал долгий глоток. Взгляд сразу повлажнел, затуманился. – Хорошая была женщина. Не слушай, что про неё говорят. Мужа она своего любила и не стала бы ему изменять, тем более – с этаким страховидлом.

– Которого без головы нашли? Люди говорят, что он, напротив, красавчиком был…

– Ага, красавчик – ночью привидится, так подушкой не отмашешься, – усмехнулся господин Тадок.

И – рассказал преинтересную штуку.

Слух про то, что убитый мужчина был любовником госпожи Паскаль, запустил не кто иной, как гвардейский медик, который первым его осмотрел – сразу после господина Поля, старшего офицера гвардии. Мол, облика погибший был ангельского: и локоны медные, и лицо, словно у статуи в Королевском парке, и юный, и высокий к тому же. Но когда тело попало к гробовщику, то выглядело уже иначе.

– И нос сплющенный, и шевелюра пегая, с сединой, и лицо опухшее – точь-в-точь как у пропойцы, – посетовал Тадок. – Вот медик сказал – «молодой человек, госпоже Паскаль бы за брата сошёл». Да брехня! Самому Паскалю разве в братья сгодился бы, и то в старшие и пропащие. А шрам? От одного уха к другому, через шею – экое уродство! И, главное, не к столу будет сказано – завонялся труп уж больно быстро, – покачал Тадок головой с осуждением. – Очень непорядочно с его стороны. А Блонвенн как жила, чистая душою, так и умерла – в могилу её словно спящую клали, бедняжку.

На лице Йена отразилось беспокойство:

– А точно она умерла? Люди, случается, страшные истории рассказывают…

Гробовщик утёр слезу и осушил кружку одним махом.

– Уж точнее не бывает, поверь мне, малец. Я столько мертвецов на своём веку видел… Правда, не поймёшь, отчего померла – только руки обожжённые, а так-то на ней ни царапины. Вот что я думаю, – зашептал он вдруг, перегнувшись через стол и крышку от гроба. – Тот, страховидный, был разбойником, душегубцем. Он забрался в богатый дом на отшибе, застал только Блонвенн и парнишку, что ей в саду помогал. И ну их пытать, чтоб они выдала, где деньги лежат. А какие деньги у честных-то людей? Вот злодей от мальчишки и избавился – избил и под яблоню бросил. А Блонвенн… Запытал он её, бедняжку, до смерти, руки до костей сжёг в камине. А Паскаль, верно, возвратился пораньше, увидел это – да и снёс ему голову с плеч. И, скажу я тебе, любой мужчина бы так же поступил, и нет на нём никакой вины.