Софья Ролдугина – Кофе и полынь (страница 53)

А потом ресницы вздрагивают, приподнимаются…

— Виржиния, — выдыхает он. — Ты здесь.

Даже это требует слишком много сил; глаза у него закатываются, и дыхание становится неровным, но это уже больше не пугает.

Лайзо жив. Теперь я знаю точно, а значит, буду ждать, сколько понадобится.

Я дождусь.

Наутро… Наутро всё было как обычно — за исключением некоторых деталей, разумеется.

Не верилось даже, что самое страшное позади.

Эллис и Мадлен вернулись только к полудню, и от них несло гарью, несмотря на то что каждый принял ванну по меньшей мере дважды. Рассказ о скитаниях в подземельях изобиловал леденящими душу деталями: то призрачная рука появится и укажет на нужный поворот, то крышка гроба отъедет сама… Я внимательно слушала, охая и всплёскивая ладонями в нужных местах — и лишь в одном месте не удержалась и спросила с замиранием сердца:

— Как… как он выглядел?

Эллис сразу поскучнел и отвернулся. А Мэдди улыбнулась широко — и твёрдо ответила:

— Как мертвец!

Расспрашивать подробней я не решилась.

Остальные же вели себя как ни в чём не бывало. Джул о ночном сражении не упомянул ни разу и сделался почти прежним, почти похожим на человека, и только иногда краем глаза можно было заметить багровые языки пламени. Клэр жаловался, что не спал из-за меня всю ночь, но вообще-то он уснул под утро, прямо с книжкой, и, похоже, немного смущался этого. Дети не заметили ничего. Кроме Лиама — тот придумал большой завиральный сон, но, похоже, всё-таки увидел что-то, некие отголоски. Он добавил, завершая рассказ:

— А та жуть, которая мамкой прикинулась, больше не приходила! Видать, испугалась. Ну и поделом ей!

И впрямь, кошмарные сны с тех пор нас больше не беспокоили.

Радость омрачали только мысли об Абени, которая так и не получила возможность прожить счастливую жизнь, когда исчез её мучитель… Впрочем, она хотя бы обрела наконец свободу.

В городе тоже было спокойно. О ночном налёте дирижаблей, к счастью, неудачном, ещё некоторое время говорили, даже писали о том, что «Бромли необходимо оборудовать средствами авиационной защиты», что бы это ни значило. Но постепенно разговоры утихли…

…пока недели через три, ближе к концу ноября, не вышла ошеломляющая статья:

… ноября … года

«Бромлинские сплетни»

ГЕРОЯ СПАСЛИ РЫБАКИ,

или лодка, направленная Небесами

Часто ли мы вспоминаем о судьбе? Часто ли торжествует правда? Увы, слишком редко, но иногда сама жизнь напоминает о том, что Благие Дела непременно будут вознаграждены.

Итак, не буду томить вас ожиданием: жив таинственный герой, который, как ранее считалось, пожертвовал своей жизнью, дабы сбить Смертоносную Триаду алманских дирижаблей, атаковавших наш славный Бромли. Как удалось его найти? Позвольте вашему Покорному Слуге поделиться этой удивительной историей, в своём благородстве воистину вдохновлённой Небесами.

Когда догорали в пламени Бездны осколки дирижаблей и занимался рассвет…

И так далее в таком же выспренном духе.

Подписана статья была именем «Воодушевлённой общественности», и этот цветастый слог, столь любимый публикой, я узнала сразу.

— Мне пришлось вернуть одного агента из Алмании, потому что он нужнее здесь, — не стал отпираться маркиз Рокпорт, когда явился ко мне в кофейню — и принёс, к слову, ещё один экземпляр газеты со злополучной статьёй. — И, как видите, я не ошибся. Героя, который спас Бромли от бомб, снова обсуждают.

— Значит, снова Фаулер, — подытожила я, пригубив кофе.

— Он полезен, — усмехнулся маркиз. — И ожидайте ещё несколько статей в течение месяца или двух — нам надо закрепить успех.

…Когда он доставал из кармана свои цветные очки, перед тем как уйти, то на пол выпал вышитый платок — крошечные пузатые осы и аккуратные яблоневые лепестки.

Фаулер, похоже, так счастлив был вернуться на родину, что опубликовал не три или четыре статьи, как обещал маркиз, а дюжину.

Дюжину!

Сперва — интервью с «таинственным героем», в котором тот поведал наконец, как сумел сразить дирижабли; судя по репликам, которые Лайзо бы не произнёс никогда в жизни, интервью было выдумано от начала до конца. Затем появилась статья, описывающая тягости жизни в Смоки Халлоу, «которые, однако, не сломили врождённого благородства». Третья заняла два разворота и описывала тот случай с ядовитым газом на поле боя — и роль Лайзо во всём этом…

Тогда же, к слову, впервые было упомянуто его имя.

Маркиз только посмеивался, когда я при каждой встрече возмущённо зачитывала эти лживые — хотя и льстивые — произведения журналистского жанра, порождения, так сказать, больной фантазии.

— Смиритесь, Виржиния, — посоветовал он в конце концов. — Позвольте создавать репутацию тем, кто разбирается с этим.

— Фаулеру?

— Мне, — усмехнулся он, глянув поверх синих стёклышек. — И ещё. Вы можете сколько угодно говорить, что стиль публикаций вам претит, но когда вы читаете их вслух, то каждый раз улыбаетесь.

Я смутилась и отвернулась к окну; падал снег — крупные хлопья, похожие на лепестки вишни.

— Мне просто не терпится уже узнать, когда… когда Лайзо наконец вернётся.

— Когда придёт время, — ответил маркиз, поднимаясь. — Но если хотите совет… Традиционный бал на Сошествие, разумеется, отменят, но к весне рекомендую вам обновить гардероб — так, чтобы можно было показаться, скажем, на торжественном мероприятии в присутствии Его Величества.

— А что будет весной? — взволнованно спросила я, поднимаясь тоже, едва не опрокинула столик — хорошо ещё, что свидетелей этого позора не было, потому что маркиз предпочитал навещать «Старое гнездо» по утрам, до открытия.

Он обернулся на пороге, надевая цилиндр:

— Будет мир, Виржиния. По крайней мере, я очень рассчитываю на это.

Конечно, я знала, что маркиз Рокпорт — не тот человек, который станет бросать слова на ветер и манить надеждой там, где лучше стоило бы смириться с потерей. И всё же когда вокруг стали говорить о «добрых знака», а в газетах начали появляться тут и там упоминания о делегациях, переговорах и обмене посланиями, то город изменился — и изменились мы сами.

Так, словно раньше над всеми нами висела тяжёлая чёрная скала, и вдруг она обратилась в туман, а туман развеялся на ветру.

Бал-маскарад на Сошествие и впрямь отменили, впервые за много-много лет. Деньги, которые казначейство подготовило для пышного празднования, Его Величество распорядился направить для помощи пострадавшим на фронте. И, конечно, злые языки тут же зашептались о том, что это якобы делается напоказ, чтобы смягчить недовольство простого народа, который-то один и страдал из-за войны, не то что знать… Но таких голосов было немного. А когда леди Виолетта — её продолжали звать «Рыжей Герцогиней», хотя теперь она была уже королевой — лично отправилась в госпиталь, чтобы наравне с сёстрами милосердия делать перевязки, обрабатывать раны и кормить больных, то недобрые пересуды почти исчезли.

Что же до меня, то я делала то же, что и всегда. Фабрика, аренда, «Старое гнездо», а с недавних пор ещё и организация народной больницы вместо лекарского пункта при фабрике… В салонах и на званых вечерах почти не бывала. Но впервые за долгие годы у меня появилось время на какие-то простые, но тем и удивительные повседневные радости.

Читать книгу, просто потому что понравилось название, а у автора милое имя.

Гулять по улицам, занесённым снегом, кутаясь в меховое пальто.

Подолгу разговаривать с Клэром; видеться с подругами и узнавать, что Глэдис, вдохновившись примером ширманки-профессорши, мисс Кэролайн Смит, пишет научную работу о живописи минувшего десятилетия; что Эмбер проводит много времени с дочерью и ничуть не жалеет о том, что не выходит в свет; что Абигейл гордится сыновьями, хотя и волнуется за них — а ещё что оба Дагвортских Близнеца влюбились в одну и ту же леди.

Я даже начала одновременно учить романский и вспоминать алманский под руководством Паолы — просто так, для развлечения, потому что мне нравилось, как звучали слова…

Поэзию, впрочем, я так и не полюбила — несмотря на все усилия миссис Скаровски.

Иногда во сне накатывала вдруг тревога, возникала зыбкая, но пугающая тень… Однако случалось это всё реже и реже.

Постепенно я привыкла к тому, что Валх и впрямь исчез навсегда.

В начале февраля неожиданно потеплело, резко и сильно; набухли почки на деревьях, а кое-где — например, на живучей бузине — даже развернулись листья. Проклюнулась трава; в саду под моими окнами распустились лесные фиалки, менее ароматные, чем эмильские, но зато более живучие… почти бессмертные.

Седьмого февраля — помню это очень чётко — Бромли загудел, как улей. Новости выкрикивали мальчишки-газетчики на перекрёстках и площадях; новостями делились прохожие; новости передавали из уст в уста.

Война закончилась.

Алмания подписала мир с государствами-участниками Коалиции — с Марсовией, Романией и Аксонией.

Празднования — стихийные, народные — длились неделю. Всеобщее настроение захватило и меня: хоть я и не могла открыть двери «Старого гнезда» для всех желающих, ибо внутри было недостаточно места, но зато приказала раздавать на улице сладости и кофе в бумажных стаканчиках. Эллис был в восторге: колонское изобретение заинтересовало его давно, а теперь он и вовсе уверился, что за «уличным кофе» — будущее, и подбивал меня открыть в Бромли несколько кофеен попроще, где можно просто взять бумажный стакан и пойти.