Софья Мироедова – Амузия (страница 3)

– Ты же сказала, что видишь не так, как все?

– Да, мой красный не такой, как твой. Я знаю, что для обычных людей томаты алые, а огурцы зелёные. Для меня они иногда одного цвета.

– Это дальтонизм.

– Не совсем, – Тома покачала головой. – Они не всегда одного цвета. Когда я слушаю Баха, томат алый, а огурец, скажем, синий. Когда Вертинского, цвет меняется на жёлтый и розовый. Я так говорю, но это вовсе не означает, что оттенок действительно такой. Это лишь слова, чтобы было проще меня понять. В любом случае в цветном, хоть и переменчивом мире, жить интереснее, чем в чёрно-белом. Даже не в чёрно-белом, а именно монохромном. Есть только тональность, но никакого цвета. Ни белого, ни чёрного. Это просто свет и отсутствие света.

– Андерстенд, – я смотрел на слякоть под ногами.

– Едва ли, – улыбнулась Тома.

Мимо кара мы уже прошли. Я сделал вид, что итс окей. И мы пошли пешком к Вокзальному спуску. В дождь это совсем идиоси. Только мне не хотелось ехать, было интересно её слушать. Она рассказала, что занимается артом, что она скульптор. Тогда я не понял, что она делает икзактли. Тома называла это отпечатками жизни.

Мы пришли к её хаузу через сорок минут. Ноги промокли, да и вообще холодно было. Она остановилась у двери и спрашивает:

– Здесь есть поблизости машина?

– Наверное, – я глянул в апп, кар был прямо через дорогу. – Да, вон стоит, – я кивнул на машину и тогда понял, что она её уже нотисед.

– Может быть, чаю?

Наверное, я выглядел питти. Иначе зачем ей было звать меня в гости? Я тогда так подумал. Лэйтер узнал, что Тома вообще была такой. Сейчас держит тебя за гуфа, а потом зовёт жениться. Ей вообще на людей плевать было. Делала, как ей хотелось. Я же не знал. Но тогда я, офкоз, ни секунды не думал. Про Аньку забыл. Все эти сорок минут, что мы шли до дома, я думал онли про Тому.

– Конечно, – выпалил я и пошёл за ней в подъезд.

Это олд билдинг, но бьютифул. Его реставрировали лет десять назад. Он пёрфектли подходил Томе. Она снимала там один рум с кухней. Всего метров тридцать. Там был полный мес. Какие-то картины, тряпки, столы, мольберты. Тут же кровать, смятое бельё. Какие-то свечи везде. И люстра. Она была как отдельный жилец. Я подумал, что это какой-то винтаж из хрусталя. Тома потом сказала, что это просто стекло, а люстра – фэйк, новодел. Ещё везде были бутылки расставлены и бокалы с чашками. Так я понял, что она алкохолик.

Мы зашли, она стащила сапоги, бросила пальто прямо на китчен, шарф намотала на какую-то голову гипсовую.

– Что предпочитаешь пить? – спрашивает.

Когда Тома оказалась на своей территории, она чэйнджед. Куда-то делась сутулость, она расслабилась, даже как будто стала не такой скинни. Встала у шкафчика, открыла его и повернулась ко мне.

– Чай? – ляпнул я.

Тома закатила глаза и отвернулась. Потом стянула с себя тёртлнек, бросила на кровать. Под ней оказался тэнк топ. Тоже блэк.

– Сейчас чаю совсем не хочется, – сказала она. – Но для тебя могу заварить, – и, картинно вздохнув, полезла за чайником.

– Не надо, – я замотал головой и тут понял, что всё ещё стою в капюшоне и шузах, и с них течёт.

Тут мелькнула мысль, что надо гоу хоум. Вспомнил про Аньку. Ну в самом деле, она там, наверное, ужин готовит или типа того.

– Можешь оставить их у батареи, быстрее высохнут, – Тома кивнула на мои мокрые шузы.

Я что-то промычал и стал разуваться. Повесил куртку поверх горы одежды и прошёл в центр рума. Тут я и увидел эти «отпечатки жизни». Это была плесень. Сириосли! Просто разные объекты, покрытые плесенью. Я начал их рассматривать и даже принюхиваться. Тома тут же засмеялась. Смех у неё был такой пронзительный. Пожалуй, слишком высокий для её низкого войса.

– Она ненастоящая, – Тома подошла ко мне сзади и провела пальцем по этой плесени. – Это ткань, монтажная пена, нитки, краска. Эту часть я печатала на объёмном станке.

– 3D-принтере? – уточнил я.

– Да, – отмахнулась Тома. – Настоящая плесень только там, – она указала на корнер рума. – Пытаюсь вывести с самого первого дня. Ничего не помогает.

Стало жарко. Я пошёл к окну, бросил шузы под батарею и открыл форточку. Когда повернулся, Тома стояла с двумя дринками.

– Виски или вино? – стаканы были разные, один высокий и с узором, другой пузатый и с ободком.

Я пожал плечами и взял виски.

– Разумеется, – улыбнулась Тома и упала на кровать. Именно упала, не села, не опустилась. Я даже испугался, что вайн разольётся. Нет, нот э дроп.

Она поднялась на локте и сделала длинный глоток. Я подумал, что выпьет всё залпом.

– Ты давно на этом флэте? – спросил я, потому что больше не знал, что спросить.

– Однозначно меньше, чем та плесень, – Тома метнула взгляд на потолок. – Десять лет.

– Ты отсюда, из Владимира?

– Нет, я из Петербурга. Переехала, когда поступила, – она задумалась. – Я здесь тринадцать лет.

Тогда я понял, что она мач олдер. Я только в том году закончил универ.

– Ты училась здесь очно? – удивился я. – Почему здесь? Разве в Питере нет нормальных вузов? Или онлайн…

– Не выношу Петербург, – резко сказала она. – Владимир проще и изящнее.

– Наверное, – я шарил по руму взглядом в поисках свободного стула.

Было довольно темно, поэтому я не сразу понял, какой мэднесс был там с цветом. Мэйби, не заметил из-за бардака. Никогда такого не видел. Всё вперемешку. Там ведь были и её картины. Где-то были узнаваемы очертания предметов, но они были совсем фрики каларз. Люди зелёные, бананы красные, небо фиолетовое. Было похоже, что я попал в какую-то очень плохую декорацию. Или в древний нейроарт. Или в игру с глитчем. Стало немного не по себе. Снова подумал, что пора валить.

Тут я закончил с осмотром комнаты и поднял глаза на Тому. А она уже совсем нэйкед. Только в этой маечке.

Честно говоря, после всё как в тумане. Я подумал, что она, наверное, не только синестетик и монохроматик, но ещё и нимфоманка. Оказалось, я ошибся. В Тамаре вообще всё было не так, как казалось. Она была симпли крейзи. Только проблема в том, что сама себя считала нормальной. Может, поэтому она и стала всё это видеть? Потому что для неё это было частью её фриковатой нормы. Мэйби, поэтому отказалась верить в вариэйшнз. Тома ведь даже не испугалась. Это я чуть в штаны не наложил.

Невермайнд.

Домой я в тот день не вернулся.

Некст вик расстались с Анькой. Тогда я ещё не начал всё это слышать.

Когда всё случилось, я не сразу понял, что дело в гарнитуре. Я вообще тогда не соображал. Тома догадалась в ту же секунду. Я всё думаю, как так вышло, что только мы двое гот кранки? Остальные в группе ничего не заметили. Мэйби, она что-то сделала со мной тогда? Как-то сдвинула мой персепшен своей этой плесенью и таким внезапным сексом?

Ин шорт, в следующий раз мы увиделись только на митапе. Она писала мне всю неделю. Всякий кринж. Стыдно повторять. Да и это нот ё бизнес. Когда я предложил встретиться, перестала отвечать. У инвалидов всё было эз южал. Тома даже виду не подала, что между нами что-то произошло. Руку вырвала, когда я догнал её перед входом.

В тот день нам раздали гарнитуры. Может так быть, что мы стали восприимчивы из-за всей этой химии битвин ас? Вряд ли. Ху ноуз. Нот ми.

Глава 3. Тамар

Было начало октября, насколько я помню, одиннадцатое число. Я размышляла, не бросить ли занятия, поскольку они только ухудшали моё и без того скверное состояние, но решила дать шанс гарнитуре. Наш куратор потратил около полугода, чтобы обзавестись этими образцами. Мне повезло, что он заказал устройства в избытке, ведь я была новенькой.

В тот день я слушала Зимний путь Шуберта в исполнении Шмидта и Янсена. Различная музыка вызывает многообразные отклики моей синестезии. Классика и опера, как правило, окрашивают мир очень гармонично. Как оказалось, этот вариант цветной реальности в особенности близок к исходному. Если мне хочется чего-то более пронзительного или красочного, я слушаю джаз. Популярная музыка в этом смысле проигрывает. От неё цвет становится тусклым и плоским. Предпочитаю избегать грязную музыку. Если я и способна найти красоту в звучании, визуальное её отображение всё портит.

Мне по душе, как это исполнение Зимнего пути окрашивает осень. Немного мрачно, но с яркими солнечными просветами меж свинцовых туч. Горящие листья на фоне тёмного неба и влажных тротуаров.

Понимаете, я была полностью погружена в звук и цвет, когда Максим внезапно схватил меня за руку. Это дурная манера. При первой встрече он и вовсе фамильярно хлопнул меня по плечу. Я одёрнула руку в испуге и подняла на него глаза. В ушах по-прежнему исполнялась опера. Я видела, как двигались его губы, как порхали брови, но мне не хотелось прерывать «Лжеца». Благодаря Шуберту, Максим преобразился и уже не был настолько невзрачным. Оказалось, в то мгновение я увидела его приближенно таким, каким видит большинство. Спутанные длинные волосы стали насыщенными, блестящими, глаза зажглись переливающимся цветом. Если описать это в доступных вам понятиях, то он рыжеволос и зеленоглаз. Увиденный мной цвет в тот момент был самым достоверным, и он очень шёл ему.

Я прервала музыку, только когда мы зашли в помещение. Максим, по обыкновению, помог мне снять пальто. Это неожиданный жест для такого юного и непримечательного мужчины. Я посмотрела на него вновь, увы, теперь он был бесцветным.