Софокл – Драмы (страница 244)

В "Электре" хор упрекает героиню в том, что открытой ненавистью к убийцам отца она еще больше увеличивает свою собственную беду. "Разве ты не понимаешь, что из нынешних бед ты позорно ввергаешь (себя) в еще большие" (214-216). Перевод: "Знай, мятежной распри вихрь / В вольный грех тебя ввергает". Но почему чувство ненависти и жажда мести убийцам Агамемнона — грех? Софокл так не думал, — его "Электра" свидетельствует об этом с полной очевидностью.

С бесчисленным количеством "грехов" мы встретимся в переводе "Эдипа в Колоне", для понимания которого как раз очень важна предпринятая Софоклом в конце его жизни реабилитация невольного преступника. Итак, слепой Эдип оказался в священной роще Евменид, доступ в которую не дозволен. Пришедшие сюда поселяне требуют, чтобы он покинул запретное место: "Ты далеко зашел, далеко" (155), — говорят они, имея в виду совершенно конкретную ситуацию: в глубь рощи нельзя заходить. "Грешишь ты, грешишь", — в переводе Зелинского. "Вынес я страшные беды, вынес, но поневоле да знает это бог!" — объясняет впоследствии Эдип свое прошлое (521 сл.). И еще дальше, в ответе Креонту: "Ты не сможешь найти никакого повода упрекать меня в вине которой бы я провинился перед собой и перед своими близкими" (966-968). Если еще до рождения Эдипа его отцу была предсказана смерть от руки сына, "справедливо ли в этом упрекать" его, тогда еще даже не зачатого (969-972). Какое основание упрекать его в невольном деянии? (977). Заметим, что во всех приведенных случаях, где речь идет действительно о "смертных грехах", Софокл не употребляет слов, означающих преступление, осквернение и т. п. Везде — такие понятия, как "вина" или "деяние"". Что у Зелинского? "Грех свершил я, друзья... / Грех роковой" (521 сл.). "Но где ж во мне открыл греха ты семя, / Того греха, что погубил нас всех?" (966-968). "В каком тогда грехе повинен был я?" (971). "И ты в грехе меня коришь невольном" (977).

Антигона умоляет Эдипа выслушать Полиника: какой вред от слов? "К тому же, деяния, задуманные во зло, изобличаются речью" (1187 сл.). Антигона надеется, что слова отца отвратят Полиника от братоубийственного похода. "Когда в душе туман греха клубится", — перевод Зелинского. Пришедший Полиник приносит отцу свое запоздалое раскаяние, называет себя проклятым, негоднейшим и продолжает: "Содеянное мной я осознал не под чужим влиянием" (1266). "Я сам за грех казню себя, отец" — в переводе. Наконец, Эдип оставляет Фесею свое завещание — блюсти закон богов "Среди множества городов, если в них и хороший правитель, легко найдется место гордыне" (1535 сл.) — т. е. пренебрежению божественными заповедями. "В несметном сонме городов нетрудно / Греху найтись..." — переводит Зелинский.

В "Трахинянках" Деянира, узнав, что введенная к ней в дом пленницей Иола является объектом страсти Геракла, не собирается мстить за это ни ей, ни тем более своенравному герою. "Я была бы безумна, если бы вздумала чем-нибудь попрекать своего мужа, охваченного такой болезнью (т. е. любовью), или эту женщину, соучастницу того, в чем (для нее) нет ничего позорного и для меня — никакой беды" (445-448). Разумная женщина — по крайней мере, в изображении Софокла — понимает, что любовное наваждение овладевает мужчиной помимо его воли, и что Геракл, находясь в вечных странствиях, не мог отказывать себе в удовлетворении желаний. Иначе рассуждает на этот счет Деянира у Зелинского: "Мне ль мужа своего корить, что он / Болезни той безропотно отдался? / Иль мстить... вот той, что согрешила страстью / Невинной, безобидной для меня...". При сравнении с оригиналом мы видим, что Зелинский наградил "греховной страстью" Иолу, о чем на самом деле нет речи, а говорить о пленнице, взятой героем в наложницы, что она "согрешила", вообще абсурдно[708]. Затем, если Деянира и понимает, что в увлечениях Геракла нет ничего позорного и особой беды, то едва ли она считала их для себя "безобидными".

Позже, увидев, как под воздействием употребленного зелья сгорел клок шерсти и опасаясь того же исхода для Геракла, Деянира отвечает ободряющему ее хору: "В недобрых замыслах нет никакой надежды и не дружит с ними отвага" (725 сл.). В переводе: "Ах, если грех на совести лежит, / Не служит и надежда утешеньем". Конечно, невольная вина Деяниры может быть оценена нами как грех, но Софокл пользуется здесь словом βουλεύματα ("замыслы").

Подведем итог. Подобно тому, как множество разных греческих понятий Зелинский передает однозначным русским словом "рок", так и к одному-единственному слову "грех" он сводит множество греческих понятий, не находящихся с "грехом" ни в какой связи. "Горе" и "беды" — грех. "Страдание" и "деяние" — грех, не говоря уже о вольной и невольной вине и случайном нахождении в запретном месте.

5

Другой вид отступлений от оригинала, отчетливо прослеживаемый а переводах Зелинского, это — модернизация психического облика персонажей Софокла, может быть уместная при постановке его трагедий на сцене, но едва ли позволительная при переводе текста, адресованном читателю.

Так, в представлении Зелинского, мифические цари и герои отличаются высокой степенью демократизма, который дает им основание неизменно видеть в своих подчиненных "друзей" или "товарищей".

В "Антигоне" после выходной речи Креонта и следующей за тем краткой стихомифии с хором на орхестре появляется страж, в страхе от необходимости сообщить царю мрачную новость. Поэтому он начинает издалека, отнимая у царя время рассказом, совершенно не относящимся к делу. Креонт реагирует на все это однострочной репликой; "Что же это за дело, которое внушает тебе такую робость?" (237) и, поскольку страж все еще не объясняет цели своего появления, царь достаточно резко напоминает ему о его обязанности: "Так говори, наконец, и, сделав дело, уходи!" (244). Вот как этот отрывок выглядит у Зелинского:

В чем дело, друг? Ты оробел, я вижу! / Скорее сбудешь — и скорей уйдешь.

Креонт явно представлен добродушным человеком, для которого и последний страж — друг (ср. также в переводе ст. 242: "Не мешкай, друг!"), хотя текст ни малейшего намека на такой демократизм царя не содержит. Напротив. Как мы узнаем впоследствии из слов Гемона, один лишь взгляд царя "страшен простому человеку", не решающемуся перечить его речам (690 сл.).

Объяснение столь благостному изображению Креонта мы находим во вступительной статье Зелинского к "Антигоне". Здесь выясняется, что Креонт "не тиран, а монарх-демократ" (II, 341), и поскольку его повеление "равносильно государственному закону" (II, 327 — Софокл повторяет это якобы не раз!), то мы должны "освободить созданный им героический образ Креонта от всех изъянов и случайностей, представить его богом со сверкающими доспехами" (II, 351). С таким толкованием — одним из многочисленных толкований "Антигоны" можно спорить; бесспорно только одно: толкование должно исходить из текста, а не быть привнесенным в него переводчиком. Впрочем, обратимся к персонажам не столь демократичным, как Креонт в изображении Зелинского.

Деянира в "Трахинянках", услышав из уст вестника радостное сообщение о возвращении Геракла, спрашивает, от кого он об этом узнал. "Его слуга, глашатай Лих возвещает об этом" (188 сл.), — ответствует вестник. В переводе: "Его ж товарищ все нам рассказал, глашатай Лих...". Сам Лих в конце своего монолога, объясняя присутствие перед дворцом пленниц из Эхалии, говорит Деянире: "Так приказал твой супруг, я же, будучи ему верен, исполняю (приказ)" (285 сл.). В переводе: "...Я ж, верный друг ему, приказ исполнил". Но откуда взял Зелинский, что Лих — "друг" и "товарищ" Геракла? В первом случае в оригинале прямо сказано "слуга", во втором Лих отчитывается в исполнении приказа перед царицей, — поведение, более свойственное посыльному, чем другу Геракла.

В начале "Филоктета" перед зрителем появляются Одиссей и Неоптолем в сопровождении моряка. Осмотрев пещеру отсутствующего Филоктета, Одиссей считает нужным обезопасить себя от неожиданного появления ненавидящего его героя. "Пошли этого человека в дозор, — говорит он Неоптолему, — чтобы тот [Филоктет] неожиданно не натолкнулся на меня" (45 сл.). В переводе: "Итак, товарища на холм пошли...". Однако, моряк — такой же товарищ юному и знатному Неоптолему, как Лих — Гераклу.

В "Царе Эдипе" коринфский вестник не понимает, из-за какой женщины Эдип не решается вернуться в Коринф, куда его зовут на царство. "Из-за Меропы, старик, бывшей супруги Полиба", — отвечает Эдип (990). "Меропа, друг, Полибова вдова", — в переводе Зелинского. Но почему пастух из Коринфа друг Эдипу, славному царю Фив? В другой раз в этой же трагедии хор обращается к ослепившему себя Эдипу: "Что за безумие охватило тебя, несчастный?" (1299 сл.). "Что за ярость, о друг, обуяла тебя?" — у Зелинского. Хор в греческой трагедии может достаточно сурово судить царей, но без той тени панибратства, которую приписывает ему в данном случае переводчик. По-видимому, несмотря на усилия Зелинского, нам придется все же расстаться с представлением об излишнем дружелюбии софокловских царей и героев в отношении их слуг.

Значительно ближе к современным представлениям, чем это могло быть изображено Софоклом, передает Зелинский отношения между мужчиной и женщиной.