София Вул – Пять вечеров со старой девой (страница 1)

София Вул

Пять вечеров со старой девой

ПЯТЬ ВЕЧЕРОВ

СО СТАРОЙ ДЕВОЙ

Вечер первый. Лишний стул

Впервые я увидел Анну Сергеевну в тот вечер, когда жена сообщила, что собирается от меня уйти.

Сообщила она об этом спокойно, почти буднично, стоя у кухонного окна и глядя, как октябрьский дождь перечёркивает стекло тонкими косыми линиями.

— Я больше так не могу, — сказала Лена.

Фраза была до обидного банальной. Такие слова произносят в сотнях фильмов и тысячах кухонь, но, когда они обращены к тебе, почему-то кажется, что до сих пор никто ничего подобного не говорил.

— Как — так?

— Вот так.

Она обвела взглядом кухню, словно ответ находился среди белых шкафчиков, немытых чашек и магнита из Турции, куда мы ездили семь лет назад и ещё были счастливы. Или думали, что были.

— Я поживу у мамы. Потом решим, что делать дальше.

— У тебя кто-то есть?

— Нет.

Она ответила слишком быстро, и я сразу понял, что действительно никого нет. Если бы был, Лена выдержала бы паузу, подготовившись к этому вопросу заранее.

Она ушла через двадцать минут. Забрала небольшой чемодан, синее пальто, документы и зарядку от телефона. На полке осталась её любимая кружка с надписью «Королева имеет право опаздывать». Почему-то именно эта кружка убедила меня, что всё несерьёзно.

Человек, решивший уйти навсегда, не оставляет любимую кружку.

Я просидел на кухне до половины десятого, после чего в квартире погас свет.

Сначала я решил, что перегорела лампочка. Затем обнаружил, что не работает телевизор, холодильник молчит, а роутер смотрит на меня потухшими глазами. На лестничной площадке тоже было темно.

Телефон показывал восемь процентов заряда.

Я вышел в подъезд и встретил там Анну Сергеевну.

Она жила этажом ниже. Я знал её в лицо, но до того вечера мы почти не разговаривали. Иногда здоровались у лифта, иногда я придерживал перед ней дверь. Ей было лет шестьдесят пять, хотя позднее выяснилось, что семьдесят два. Она носила коротко подстриженные седые волосы, яркие шарфы и ходила с такой прямой спиной, словно всю жизнь готовилась пройти перед невидимой комиссией.

В руке она держала подсвечник с горящей свечой.

— Конец света? — спросил я.

— Нет, обычное российское коммунальное хозяйство. Конец света был бы организован лучше.

Я невольно усмехнулся.

— Вы знаете, надолго отключили?

— До полуночи. Объявление три дня висело у входа.

— Не заметил.

— Мужчины вообще редко замечают объявления. Даже если написать на двери: «Осторожно, впереди несчастливая жизнь», они всё равно войдут и только потом удивятся.

Она подняла подсвечник выше и внимательно посмотрела на меня.

— У вас неприятности?

— С чего вы взяли?

— Вы вышли из квартиры в домашних тапочках, но с ключами от машины. Значит, собирались куда-то бежать, но ещё не решили куда. Кроме того, вы небритый и несчастный. Обычно вы только небритый.

Я опустил взгляд. В правой руке действительно были зажаты автомобильные ключи.

— Жена ушла.

— Насовсем?

— Не знаю.

— Тогда это не ответ, а диагноз.

Анна Сергеевна помолчала и кивнула на лестницу.

— Спускайтесь ко мне. У меня газовая плита, свечи и пирог с яблоками. В темноте человеку вредно оставаться одному. Он начинает думать, а без привычки это опасно.

— Не хочу вас стеснять.

— Я живу одна сорок три года. Поверьте, молодой человек, стеснить меня невозможно. Для этого нужно обладать хотя бы характером.

Молодым человеком меня давно никто не называл. В свои сорок восемь я уже привык к нейтральному «мужчина» и тревожному «пациент», которое употребляли врачи. Однако спорить с Анной Сергеевной было неудобно.

Её квартира оказалась совсем не такой, какой я ожидал.

Я почему-то представлял ковёр на стене, шкаф с хрусталём и телевизор, укрытый вышитой салфеткой. Но комната была просторной и светлой даже при свечах. На стенах висели акварели, вдоль окна тянулись книжные полки, а посреди гостиной стоял круглый стол с четырьмя стульями.

Один из них был завален журналами. На другом лежала коробка с нитками. Третий занимала Анна Сергеевна. Четвёртый предназначался мне.

— Чай или коньяк? — спросила она.

— Коньяк.

— Значит, всё серьёзно. Наливайте чай.

Она поставила передо мной чашку и принесла пирог. От него пахло яблоками, корицей и тем уютом, который почему-то особенно мучителен, когда собственный дом внезапно перестаёт казаться домом.

— Давно вы женаты? — спросила она.

— Двадцать три года.

— Приличный срок. За убийство меньше дают.

— Вы всегда так говорите о браке?

— Только при женатых мужчинах. Незамужним женщинам я рассказываю, что брак прекрасен. Каждый должен совершить свои ошибки самостоятельно.

— А вы были замужем?

— Нет.

Она произнесла это без смущения и без той демонстративной гордости, с которой люди иногда признаются в жизненных неудачах, пытаясь представить их личным выбором.

— Никогда?

— Представьте себе. Ни разу не удалось испортить биографию штампом в паспорте.

— Простите. Я не хотел…

— Пожалеть меня?

— Я не это имел в виду.

— Именно это. Просто вы воспитанный человек и не успели подобрать вежливые слова.