София Устинова – Братья Микуличи (страница 3)

Мстислав, довольный, что брат сдался так легко, стрелой выскочил из избы и лихо помчался к соседям. Борослав, глядя ему вслед через оконце, невольно усмехнулся. Ну и лис! Как проворно по избе метался, будто и не сомневался ни на миг, что старший согласится. Нет, точно дело нечисто. Натворил чего? Как пить дать… Да только выведывать сейчас – лишь время терять. Не со зла ведь Мстислав дурачился, не со злобы в драки лез. Тесно ему в деревне. Душа простора просит, воли, даже если сам он того не понимает.

Что ж, видно, и впрямь время пришло. Удержать Мстислава – беды не миновать. А отпустить одного – сердце изноется. Значит, идти надобно. Вместе.

Да и что его здесь держало? Работа? Хороша, спору нет. Дом? Добротный. Хозяйство? Всяк завидовал. А только сам он давно уже ночами маялся да с боку на бок ворочался. Нечто смутное, необъяснимое тянуло его прочь из Оглебычей. Туда, в путь-дорогу дальнюю, к неведомым землям, где ждало его что-то важное, предначертанное.

Решено!

Борослав принялся за сборы. Без суеты, основательно. Собрал краюху хлеба, добрый шмат вяленого мяса, солёной рыбы. Взял даже связку моркови. Хмыкнул про себя, но в суму убрал. Наконец подошёл к стене над своим лежаком, где на кованых крюках висел его меч. Исполинский, пугающий.

Аккуратно снял его с креплений. Любовно сжал рукоять, обтянутую грубой кожей. Поднял, и лезвие тускло блеснуло в солнечном луче, что пробивался сквозь слюдяное оконце. С трепетом провёл пальцами по холодной стали – и в жилах тотчас будто жар разлился, кровь забурлила, словно от самого оружия передалась ему мощь неведомых богов.

Чудной металл, загадочный. Вёсен десять тому назад судьба подкинула. Возвращался он тогда из леса, дров на зиму заготовив. Припозднился. Уже и деревня виднелась вдали, огоньки в окнах светили приветливо, да не успел до укрытия добраться. Ветер поднялся, небо мигом заволокло тучами чернее сажи. Засверкало, загремело. И вдруг огненная стрела прорезала грозное покрывало и ударила в землю у самой кромки леса, рядом с его телегой, в которую была запряжена старенькая кобыла.

Земля вздрогнула. Полыхнуло так, что мир ослеп.

Он и подумать ничего не успел – будто тысячи ледяных игл разом вонзились в тело, пригвоздив к месту. Сознание отключалось медленно, мучительно. Хруст ломающегося дерева, грохот рассыпающихся брёвен, треск камня – всё слилось в один оглушительный рёв. Борослав рухнул, проваливаясь в невесомую, гудящую пустоту.

Очнулся от глухого перестука. Капли, сперва редкие, забарабанили чаще, мощнее, и вскоре ливень хлынул стеной, усмиряя начавшийся было пожар. Такого дождя отродясь не видывали в их краях. Превозмогая боль, Борослав выбрался из-под завала. Почерневшее тело кобылы лежало рядом. Жаль животину, да уж не помочь… Схоронился под телегой. Перед глазами плясали кровавые мушки, рёбра ныли, дышалось с хрипом.

А как ливень закончился, он выбрался наружу и увидел – молния угодила в тот самый камень-валун, что местные стороной обходили. Нечистым его считали, мол, по ночам от него сумрак расползался, а днём тени странные двигались. Борослав подошёл ближе. Валун был расколот надвое, а в самой его сердцевине поблёскивало нечто. Металл. Неведомый, тёмный, тяжёлый. Долго он его выбивал, руки в кровь изранил. Дотащил до кузни, спрятал от любопытных глаз.

А ночью ему привиделся сон. Будто сражался он за деву прекрасную. Сильную, храбрую, с волосами цвета воронова крыла и очами чёрными, как безлунная ночь. И одета она была диковинно: короткая кожаная юбка, ладный нагрудник, что не скрывал пышной груди, и высокие сапоги. Двигалась она в бою как вихрь – гибкая, яростная, бесстрашная. И он был там, рядом, плечом к плечу, и в руке его был меч, выкованный из того самого небесного камня. И разил тот меч каменных чудищ, словно гнилую капусту.

Проснувшись, он тут же принялся за работу. Ковал без отдыха и сна, никого к себе не пуская. А когда закончил, вынес меч на свет. Из остатков металла отлил младшему брату нож да наконечники для стрел. Чудо-оружие вышло, прочности невиданной, доспехи лучшие пробивало, будто лист берёзовый. Грозное оружие. Не для повседневных дел. Повесил он меч на стену и снимал лишь, когда враги на порог приходили.

Видать, для этого похода судьба его и наградила. Так что, как ни крути, а идти надобно.

Мстислав себя долго ждать не заставил – воротился быстро, даже не запыхавшись. Борослав как раз сборы завершил. Присели на дорожку, помолчали с минуту, глядя друг на друга, и вышли из избы.

Путь их лежал через всю деревню. Эх, уйти бы по-тихому, да где там – слухи здесь быстрее ветра бегают. Так и вышло. Односельчане, стар и млад, высыпали на улицу Микуличей провожать. Кричали, подбадривали, советы давали, куда идти да как себя вести. Сами-то за всю жизнь дальше соседних Жмуричей не бывали, а туда же.

Детвора гурьбой неслась по обочине, заливаясь весёлым смехом. Девицы, кто постарше, всхлипывали, утирая слёзы концами платков, а бабы причитали на всю улицу. Микуличи шли, глядя прямо перед собой, с лицами непроницаемыми. Ежели с каждым заговаривать – до ночи не уйдёшь.

Лишь раз братья остановились, когда миновали последние избы и ступили на поле, поросшее клевером. Обернулись. Поклонились в пояс родной деревне и людям, что махали им вслед. Борослав, присев, зачерпнул горсть земли, высыпал в тряпицу, туго завязал узел.

– Это ещё за чем? – хмуро буркнул Мстислав, не понимая.

– Своя землица в чужом краю душу греть будет, – просто ответил Борослав и спрятал узелок за пазуху.

Мстислав поглядел на брата, на удаляющуюся деревню, криво усмехнулся и тоже нагнулся. Зачерпнул земли, ссыпал в ладонь и сунул в карман порток.

– Пусть и моему сердцу теплее будет.

Вскоре гомон толпы затих, и братья остались одни посреди бескрайнего поля, овеваемого тёплым ветром. Они шли бодрым шагом, с показным молодечеством, вот только на сердце у обоих скреблись кошки. Как-никак, столько лет дома сидели, а тут вмиг собрались и отправились на край света. Туда, откуда, по слухам, ещё никто живым не возвращался.

ГЛАВА 3

МСТИСЛАВ

– Язык мой – враг мой, – в сотый раз за день прошипел Мстислав, утирая со лба пот рукавом рубахи. – Чтоб ему отсохнуть…

Ярило-батюшка в зените не пекло – жарило. Воздух дрожал и плавился над пыльной дорогой, а раскинувшиеся по обе стороны поля, ещё недавно радовавшие глаз сочной зеленью, пожухли и понуро клонили к земле головки полевых цветов. Каждый шаг давался с натугой, будто ноги не в сапоги были обуты, а в пудовые гири.

– Брат, а брат, давай передохнём, а? – жалобно протянул Мстислав, вконец изнемогая. – Душа горит, в горле суше, чем в полынской степи. Ну хоть глоток бы студёной водицы…

Борослав, шагавший впереди, даже не обернулся. Его широкая спина была прямой и несгибаемой, словно он не знойный путь мерил, а по прохладным палатам княжьим прогуливался.

– Рано, – глухо, как из бочки, донеслось в ответ.

– Да какое ж рано! – взвился младший брат. – Ноги в сапогах горят, будто на угольях пляшут! Мы ж не железные! Силы-то ещё пригодятся, сам ведаешь.

– Потерпи, – и снова этот короткий, тяжёлый, как удар молота, ответ.

Мстислав зло сплюнул в пыль. Потерпи. Легко ему говорить! Исполин. Скала. Вепрь лесной. С него этот зной – что с гуся вода. А он, Мстислав, не из того теста слеплен. Он для другого рождён: для песен под гусли, для плясок до упаду, для сладких речей да девичьих объятий. А не для того, чтобы ноги по стёртой в пыль земле бить, преследуя невнятную братнину мечту.

А ведь и впрямь – мечту. Мстислав нет-нет да и косился на громадный меч за спиной Борослава. Диковинный, из небесного камня кованый, с лезвием, что в сумерках светилось холодным, нездешним светом. Брат говорил, что меч этот ему во сне явился, сам велел себя из найденного в лесу камня выковать. И звал в дорогу. Вот и пошли…

Тьфу ты, пропасть!

Коли б не его хвастовство в Жмуричах да не проклятый спор со Святичем, сидел бы он сейчас в тени под липой, квас холодный цедил да заигрывал с какой-нибудь румяной молодухой. Так нет же, дёрнул бес за язык! Посулил поход за славой, какой ещё свет не видывал. А теперь вот тащись по солнцепёку, проклиная и себя, и свою удаль молодецкую. И ведь не схитришь, не сбежишь – на кону заговорённый лук дедовский да нож, что дороже золота. Отдавать их спесивому смотрителю – хуже горькой редьки. Позор на всю жизнь, смех на всю округу.

Они миновали последние островки знакомых земель. Жмуричи и Родиничи остались далеко за спиной, скрывшись в дрожащей от зноя дымке. Родные леса и перелески уступили место бескрайней, враждебной равнине. Братья вошли в Дикое Поле, в края чужие, по которым лишь ветер гулял да слухи страшные ходили. Здесь начинались земли кочевников – лютого народа, что вечными набегами донимал приграничные деревни. То скот угонят, то избу подпалят, а то и девку-красавицу в полон уволокут. Давали им отпор, конечно, но уж больно юркими и быстрыми были низкорослые воины на своих косматых лошадках – не угнаться за ними деревенским тяжеловозам.

Воздух стал сухим и колким, запахло пылью и горькой полынью. Земля под ногами потрескалась от зноя. Мстислав поёжился. Нехорошее место. Тревожное. Душа не на месте.

– Гляди, дымок, – он прищурился, вглядываясь в едва заметную струйку, что лениво тянулась к раскалённому небу. – Их стойбище. Надо мимо прошмыгнуть, брат. В обход возьмём.