София Устинова – Братья Микуличи (страница 2)

Обчистив ещё пару гуляк в кости и осушив с десяток кружек хмеля на радостях, Мстислав вышел из корчмы в ночную прохладу. Шёл по широкой, укатанной дороге, а в голове роились думы. Тьма сгустилась, и лишь далёкое уханье совы да шуршание летучих мышей нарушали тишину. Скверно было на душе. Опять язык подвёл, болтун бескостный. Ладно бы только себя впутал, так ведь и Борослава приплёл.

Уговорить брата сорваться с места – почти немыслимо. Добыть жён знатных – ещё труднее. А не загулять в ближайшем селении… Вот это было и вовсе непосильной задачей! Но что-то делать надобно. Не хватало ещё нож свой бесценный Святичу отдать! Нет уж, дудки!

И чем бес не шутит? Недаром же про них с братом слухи ходили, будто они и не от мира сего вовсе. Мол, матка их, Еврасия, пошла как-то по ягоды в лес, да и сгинула. Муж её, Микула, уже и поминать начал, а она возьми да и вернись. Да не одна, а с дитём под сердцем – сыном-богатырём. Тот рос не по дням, а по часам, и силу имел нечеловеческую. Оттого и звали Борослава за спиной медведем. А про самого Мстислава слушок ходил и того краше. Родился он через девять месяцев после смерти отца. Поговаривали, что к Еврасии в ту ночь бес в мужнином обличье заявился. Вот и вышел из того союза хитрец да везунчик…

Мстислав горько усмехнулся. Слухи слухами, а сейчас он в переделку попал по своей же дурости. Оставалось одно – придумать, как сдвинуть Борослава с места.

Домой Мстислав вернулся под самое утро. Нарочно топал громче обычного, тяжко пыхтел и горестно сопел. Лишь удостоверившись, что брат точно проснулся, с самым удручённым видом вошёл в светлицу.

– Ты чего ни свет ни заря по избе шастаешь? – сонно протянул Борослав, приподнимаясь на локте. Огромная его фигура едва умещалась на широкой лавке. – Встал уже али только приплёлся?

– Приплёлся, – выдохнул Мстислав и тяжело опустился на скамью напротив. – Был нонче в Жмуричах…

Борослав нахмурился, его тёмные брови сошлись на переносице.

– Опять по кабакам шлялся?

– Твоему совету последовал, – с тихим упрёком произнёс Мстислав. – Сказал при всех: «Пойду по свету, себя показать, на других посмотреть. Ворочусь с подвигами да с невестой!»

Лицо Борослава смягчилось. Он зевнул, едва скрывая усмешку.

– И что?

– Засмеяли, – убито прошептал Мстислав и, изо всех сил изображая горькую обиду, понурил голову. – А потом… потом тебя оскорбили.

– Меня? – коротко хохотнул старший брат, но, увидев страдальческое выражение на лице младшего, посерьёзнел. – Чем же?

– Мне-то что, с меня как с гуся вода! – Мстислав вскинул голову, в зелёных глазах его плескалась праведная ярость. – А вот когда над тобой потешаться начинают – тут уж моё сердце кровью обливается!

– Да как так? – искренне подивился Борослав, неспешно садясь. – Врёшь, поди, лисья твоя морда?

Внутри у Мстислава всё запело от радости. Клюнул!

– Брат для меня – святое! Нет ничего обиднее, чем слушать насмешки в сторону единственной кровинушки, что мне и мать, и отца заменила!

– И чего ж болтали, змеи подколодные? – допытывался Борослав, уже начиная хмуриться.

Мстислав перевёл дух, чтобы не переиграть.

– Говорят, я, хоть и прохвост, а всё же набрался смелости мир поглядеть. А вот ты, брат, так и просидишь свой век в Оглебычах. В кузнице своей в железе погряз, на девок и не глядишь. Скорее, мол, себе железную бабу выкуешь, чем за живой на край света отправишься.

Борослав вскочил с лавки с такой лёгкостью, что половицы под ним жалобно скрипнули.

– Кто рёк?! Веди, покажу! – грозно взревел он, и в избе, казалось, задребезжали окна.

– Брат! – Мстислав испуганно вскочил, заступая ему дорогу. – Да ты что? На своих же?! Ты же медведь супротив муравьёв, – задыхаясь от поддельного волнения, пристыдил он его. – Но ты прав… проучить их надобно.

– Как? – тяжело дыша, спросил Борослав. Он опустился на лавку и мощной пятернёй принялся скрести волосатую грудь.

– Проучить не кулаками, а делом! Как ты и говаривал… отправиться в путь. Ты и я. Вместе. Сила и хитрость. Меч и лук. Всех врагов одолеем, всех девиц покорим!

– Я? С тобой? – Борослав недоверчиво скривился. – Мне и дома хорошо.

– Значит, – с горечью выдохнул Мстислав, – правду про тебя болтают…

Понурив голову, он вышел из избы. Оказавшись на улице, торопливо нырнул за угол дома, прижался спиной к тёплым от утреннего солнца брёвнам и затаил дыхание. Брата он знал как облупленного.

Не прошло и минуты, как дверь снова скрипнула. На крыльцо вышел Борослав.

– Мстислав! – зычно прорычал он. – А ну, поди в дом, хитрый лис! Знаю, что ты здесь прячешься!

Младший неспешно выглянул из-за угла.

– Чего глотку дерёшь, будто медведь после спячки?

– Ты чего удумал? – сощурился брат. – Опять дел натворил, а мне расхлёбывать?

– Ты о чём это? – искренне изумился Мстислав. – Я в путь собираться пошёл. Раз ты отказался, так я один. Вот, харчей набрать надобно. – Он с важным видом взмахнул пучком хилой моркови, выдернутой с грядки.

Борослав смерил его задумчивым взглядом, почесал затылок.

– Так она ж ещё не поспела.

– Да? – Мстислав поднёс морковь к лицу. – И впрямь, мелка, что щепка.

– Если б по хозяйству чаще помогал, – незлобиво проворчал старший, – то помнил бы, что до урожая ещё далеко.

– Всё тебе не так, – с деланой горечью пробубнил Мстислав. – В пути и гнилая репа за лакомство сойдёт.

Он отряхнул морковку от земли и с самым независимым видом прошествовал мимо брата в избу, нарочито громко хлопнув дверью.

Дело было сделано. Рыбка уже трепыхалась в сетях.

ГЛАВА 2

БОРОСЛАВ

Борослав долго провожал взглядом удаляющуюся спину младшего. Стоял, не шелохнувшись, на крыльце своей избы, прислонившись могучим плечом к тёплому от солнца бревенчатому срубу. Смотрел на приземистые хаты односельчан, на свою кузницу, что притаилась поодаль ото всех, будто дикий зверь в засаде, и тяжело опустился на скрипнувшую ступеньку. Широкие, в мозолях и старых шрамах ладони легли на колени, а грудь вздыбилась от шумного, рваного вдоха.

Тяжко было на сердце. Сомнения, острые, словно осколки битого стекла, впивались в душу, и каждый удар в груди отдавался тупой, ноющей болью. Неужто Мстислав и впрямь в дорогу собрался? Шутки шутками, да только поди разбери этого хитреца: где у него вымысел, а где правда горькая. А ну как взаправду навострил лыжи? Пропадёт ведь без пригляда, без совета дельного. Сгинет в чужих землях нехоженых, и косточек его никто не соберёт. Сгинет, и род Микуличей на том прервётся. Родная кровь – она ведь не водица.

На душе скреблись кошки, а в груди, будто волки выли от тоски и немого укора. Словно предавал он сейчас всё, что было дорого: и землю родную, что потом и кровью прадеды поливали, и память предков, и саму жизнь свою, ладную да привычную. Всю жизнь плечом к плечу, а тут!..

Мстислав ведь о пустяке просил, коли вдуматься. Пойти за славой для Оглебычей, для села родного, дабы утереть нос спесивым соседям. А он, Борослав, богатырь силы невиданной, дома отсидеться возжелал? В тепле да сытости, на лежанке бока греть? Мечи ковать, покуда Мстислав, может, последнюю краюху без соли доедал и глотка воды студёной давно не пивал?

Старший брат досадливо тряхнул тяжёлой головой, отгоняя дурные мысли. Если Мстислав уйдёт один, то неважно станет, правду ли о нём судачат языки злые в тех Жмуричах. Совесть доконает, загрызёт без остатка. И дурню последнему понятно: останется брат один-одинёшенек в стане вражьем, и помощи просить будет не у кого.

Нет! Негоже Мстислава на произвол судьбы бросать. Единственная ведь кровинушка родная, что осталась на всём белом свете.

Из избы доносились звуки: половицы поскрипывали, посуда на полках побрякивала, металл в оружейном углу тихо позвякивал. Мстислав собирался. Борослав ещё раз метнул тоскливый взгляд на деревню, на знакомый до каждого брёвнышка частокол, и, крякнув, неторопливо поднялся. Вошёл в дом, пригнув голову в низком дверном проёме.

– Не горячись, Мстислав! Голос его пророкотал под закопчённым потолком, будто камни с горы покатились. Борослав опустился на широкую лавку подле стола, хлопнул себя по коленям. – Обмозговать всё надобно. Куда идти, что с собой брать. Варжичу кузнецу доверить, а дом и огород на Лаптя оставить. Кто знает, когда вернёмся… и вернёмся ли.

– Так я это… Мстислав, до сего мига притихший и сосредоточенно копавшийся в своей походной суме, тут же расплылся в довольной улыбке, и в зелёных глазах его заплясали бесенята. – Побёг, поговорю. А ты тут пока собирайся. Гляди, я вмиг всё улажу! Он суетливо отбросил суму на лавку, сбросил старую, пропахшую потом и дымом рубаху, закинув её на печь, и натянул свежую, холщовую, что пахла рекой и солнцем.

– А чего думать-то, куда идти? Мстислав ловко подвязал новые портки кожаной верёвкой, не переставая тараторить. – Туда, где опаснее всего! Сам же говаривал: тайны древние – в Черниг-лесу колдовском да дремучем. Чудища невиданные – в Верхич-горе, что до небес достаёт. Твари ползучие да опасные – в Бытие, песках забвения. А сокровища неземные – в Лихвом море, что вовек не бывает спокойным. Туда и дорогу держать! За меньшим и в соседнее село сбегать можно. Он хмыкнул, обуваясь в крепкие сапоги. – Мы же хлопцы видные, всем женихам на загляденье, а врагам – на зависть!

– Всё-то тебе веселье, – устало вздохнул Борослав, но в уголках глаз его собрались едва заметные смешинки. Отмахнулся: – Иди уж, говорун. За дом да за кузню с соседями сладить надобно. Негоже хозяйство на ветер бросать.