София Цой – Человек за бортом (страница 3)

За ним должна была бы следовать Софи, чей гардероб полностью состоял из оттенков синего. Пары встреч мне хватило, чтобы понять: эта девушка носит яркие брючные костюмы не ради эпатажа. Это ее революция. Она подставляет себя под резкие замечания и голодные взгляды, но, пожалуй, своим поведением меняет многое для женщин – тихо, без револьверов и алебард. Маленькая, но упрямая и сильная, Софи казалась мне близкой по духу. Было в ней какое-то незримое пламя.

– Конечно, прекрасную Софи мне не заменить, но все же в моем наряде есть и индиго, и фиолетовый, – скромно пожал плечами Освальд.

Фиолетовый костюм и темно-синий галстук сочетались с его темными волосами и щетиной, а от разбросанного акцентами золота – оправа очков, часы, цепочка для галстука – веяло античностью, что придавало образу породы. В петлице сидел голубой цветок – как дань Новалису, его любимому писателю и духовному предку.

Я кивнул Осу, и мы с Валентином одновременно потянулись к инкрустированному перламутром столику между диванами, на который Луиз только что поставила поднос с осьминожьими карпаччо, томатной сальсой и каперсами. Леа разносила бокалы с вином. Вал подхватил фужер с игристым, встал, молча отсалютовал мне и выпил. Его белоснежный наряд – струящиеся брюки-палаццо и вязаный джемпер с треугольным вырезом, надетый поверх рубашки, – зрительно удлинял высокую фигуру, делая его еще стройнее, и удачно контрастировал с моим бордовым костюмом-тройкой. Вместе мы смотрелись как высокие бокалы красного и белого между шипящих фужеров просекко.

– Я смотрю, что не позволено быку – позволено Юпитеру, – ехидно заметил Найджел с дивана. – Нас ты нарядил как попугаев, а Валентин щеголяет в белом?

Валентин обернулся:

– У меня есть оправдание…

– Да, это крайне любопытно, – вставил Элиот, – я, Ричмонд, сижу тут в оранжевых чулках, как клоун, тогда как…

– Элиот, между прочим, я купил эту зеленую рубашку на последние деньги!

– Найджел, – перебил я. – Валентину просто можно все.

Вал покосился на меня и прошипел:

– Келси, меня сейчас четвертуют.

Я понизил голос:

– Я этого не допущу.

Он молча убрал волосы за уши. Я остро чувствовал его смущение, поэтому сделал шаг назад и опустился на диван.

– Так вот, я объясню, – проговорил Вал секунду спустя. – Вы знаете, что мой гардероб красочностью никогда не отличался. Не то что у некоторых. – Он взглянул на меня. – Да, Элиот, представь себе, мне тоже предлагали, как ты выразился, клоунскую палитру.

– И что же?

– И я решил подойти к задаче неординарно. Вспомните физику, господа: радуга есть преломленный белый свет! Так что технически я тоже одет в один из цветов радуги. А поскольку Келси одобрил мою идею, я тем более не считаю свою интерпретацию ошибочной.

– Всегда поражаюсь, какой ты умный, Валентин, – зааплодировала Винсента, и Найджел поддержал ее.

Вал опустился рядом со мной, и мы пожали друг другу руки с видом заговорщиков, провернувших изящную шалость. В арке столовой тем временем показался камердинер Жак.

– Дамы и господа, прошу вас к праздничному столу! Вы именинник, мсье Лаферсон, – вам идти первым.

Когда мы вошли в столовую, старинные напольные часы с арочным фронтоном и блестящими витринами пропели Вестминстерский перезвон и пробили восемь. Меня ожидало место во главе стола, уже сервированное посудой, приборами и сложенной салфеткой с розовой вышивкой. Все расселись, и мы воздали должное таланту поваров Элиота.

После застолья вся компания поднялась в верхнюю гостиную, где мы принялись попарно играть в морской бой. Освальд с Найджелом не уступали друг другу, азартно вскрикивая каждый раз, когда чей-то корабль шел ко дну. Валентин беспощадно крушил мои корабли, которые я нарочно расставил примитивно, надеясь, что он не заметит. После очередного легкомысленного «попал» Вал взглянул на меня исподлобья:

– Ты даже не стараешься. Еще один ход – и ты проиграешь.

– А может, я и хочу проиграть?

Вал опустил глаза на свой лист и задумчиво поцокал языком.

– Ка-один.

Я вписал рядом с тремя крестиками четвертый и подарил ему торжественную улыбку:

– Убил.

Спустя минуту раздался победный вопль Найджела. Теперь только Элиот и Винсента сверлили друг друга взглядами, сидя в креслах у рояля. Вернее, Элиот был спокоен, а вот Винсента хмурилась и жевала атласную ленту своего платья. Ее беспокойство оказалось не напрасным: Элиот поддавался.

– Мне было как-то неудобно обыгрывать даму, – невозмутимо произнес он, когда мы все обступили его кресло.

– Элиот, ты думаешь, я настолько…

– Ни в коем случае.

– Тогда в чем проблема?

– Проблема в том, дорогая, – обратился Найджел к Винни, – что тебя, кажется, обыграли еще несколько ходов назад, а ты попала только… в два линкора. Молодец.

– Да, ты просто умница! – подхватил я, легонько толкая локтем Валентина.

Он отстраненно закивал, но с моей подачи Винсенту поддержали аплодисментами и Ос, и Элиот, и – громче всех – Найджел. Слегка раздосадованная, Винни лишь закатила глаза и смяла свой листок.

Покончив с морским боем, мы перешли к другим играм и к напиткам покрепче. Освальд, устроившись у камина, меланхолично рассуждал, что Элиоту в таких огромных апартаментах определенно нужна компания – например, кот, собака или сам Ос. Найджел играл на рояле «Волшебную флейту», иногда прерываясь на пламенные поцелуи с Винсентой. Ленни с Валом лениво передвигали шахматы, а я сидел рядом. Вместе мы наблюдали за нашим молодым трио и вспоминали время, когда и нам было по двадцать два – двадцать четыре. Каким все казалось волнующим, неизведанным и оттого романтичным!

Валентин, казалось, не пьянел вовсе, но в какой-то момент я начал замечать, что его взгляд то и дело надолго примерзает к окну за рождественской елью. В темном стекле отражались огоньки гирлянд и покачивался уличный фонарь, но Вал не любовался ими. Его глаза что-то напряженно выискивали в темном окне напротив.

– Вон там силуэт, он пошевелился, – пробормотал он будто сам себе. – Это они, я уверен…

– Брось, тебе чудится. Там давно никто не живет. – Ленни с аристократической бесстрастностью осушил бокал. – Кстати, шах.

В последние три месяца Вал не раз заговаривал о слежке. То и дело он замечал краем глаза странных незнакомцев, ощущал чье-то присутствие за спиной. На службе, у дома, в гостях. По вечерам ему мерещились за окнами темные силуэты, и уже с полгода он не появлялся один в общественных местах. Из редакции газеты его забирал кучер Ричмондов, или я сам заезжал за ним, и мы шли ужинать в Ledoyen. Не далее как сегодня утром, когда мы направлялись по делам в Восьмой штаб жандармов по одному из переполненных бульваров, из окна экипажа он указал на человека в толпе и прошептал: «Это они». Но в качестве своих преследователей Вал всегда называл мужчин в черном, а в этот раз толпа состояла из женщин, скандирующих «За сестер Мартен!» – это была демонстрация по поводу нашумевшего дела трех девушек, убивших собственного отца.

Ведущие издания Парижа нарекли их помешанными психопатками, призывая на их головы все кары небесные; однако вскоре из либеральных изданий стало известно, что отец избивал каждую из них, и их преступление было актом отчаянной самозащиты. Дело вызвало широкий резонанс. Опасаясь беспорядков, власти запретили марш в поддержку сестер, но люди вышли без разрешения. Главным образом, как я и сказал, это были женщины – яростные, раскрасневшиеся от крика, с транспарантами и алыми лентами. Они заполнили улицу, как заполняет сухое русло раздувшийся по весне поток, и нехотя разошлись, когда толпу прорезал строй конных жандармов. Мы с Элиотом так и не заметили никого подозрительного и подумали, что Вал встревожился просто от вида обозленной толпы – что было вообще-то ему несвойственно, ведь по долгу службы он нередко бывал свидетелем различных стачек.

– Беру коня, – лениво произнес Элиот, и я вынырнул из воспоминаний.

Вал смахнул фигуры с доски:

– Я сдаюсь.

Была моя очередь играть с Валентином, но я видел, что он уже не в духе: об этом ясно говорили его блестящие глаза и розовые пятна на впалых щеках. Еще немного, и его сознание вплывет в тревожные воды. Так бывало всегда, стоило ему выпить лишнего. Я коснулся его плеча и одними губами выговорил:

– Достаточно, Вал.

Вал задумчиво потер щеку тыльной стороной ладони.

– Как скажет именинник. – Он одарил меня широкой улыбкой.

– Не подумай, что я ограничиваю тебя. Просто беспокоюсь.

– Конечно-конечно, господин Вишневый Сок.

Я оскорбленно приложил руку к груди:

– Вообще-то, сок малиновый!

Мы оба засмеялись.

Вал вытянул ноги под столом, откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Свет рассеянно очерчивал его лоб, играл и переливался в спадающей волнистой пряди, взмывал по прямой переносице, соскальзывал к плотно сжатым губам, задерживался на упрямом подбородке, поглаживал острый журавлиный кадык. Грудь еле заметно вздымалась, точно во сне, но я знал: Вал не спит, он погружен в себя. Закрыв глаза здесь, там он видел все в тысячу раз ярче, в доме его души, где мысли выглядели как каюты большого белого парусного корабля, каковым Вал и являлся на самом деле. Не пасмурным мужчиной, на чью долю выпало слишком много несправедливых лишений, а судном, трехмачтовым линейным кораблем с надутыми белыми парусами в мятежной ночи, непроглядной, но от этого только более родной. Это перемещение как бы отделяло его от тела, от бренных забот; прохладный полночный воздух освежал, убаюкивала целебная морская колыбель. Там, под яркой звездой, родилась почти тридцать лет назад его чистая бессмертная душа. Я знал это так безошибочно, потому что и сам был создан из этого сакрального мрачного космоса. Я тоже был кораблем – большим, свободным, на пышных парусах и сверхмощных двигателях, несущих меня – куда бы ни показывала стрелка компаса – только к моей мечте…