София Островская – Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту (страница 7)

Я прижала пергамент к груди, чувствуя, как по нему струится слабое, обязывающее тепло – магия договора. Отступать было поздно. Да я и не хотела. Страх был, да. Но теперь к нему примешивалось нечто иное – целеустремленность. У меня была работа. Пациент. И год, чтобы совершить невозможное: выжить самой и, может быть, вернуть к жизни молчаливого драконёнка, сына самого опасного существа, которое я когда-либо встречала.

Глава 3. Ледяные правила

Меня повезли в закрытой карете. Не повозке, а именно карете – угловатой, без окон, сделанной из черного дерева, которое на ощупь было холодным, как металл. Внутри пахло хвоей, снегом и чем-то еще – резким, подавляющим.

– Ледяная лаванда, – пояснил сухой, негромкий голос человека, сидевшего напротив. – Аромат, отпугивающий назойливых духов и… усмиряющий излишние мысли.

Моим проводником оказался стюард замка – мужчина лет пятидесяти, представившийся Элиасом. Его лицо напоминало аккуратно вырезанную из слоновой кости маску: ни одной лишней морщины, ни одного случайного выражения. Даже его одежда – строгий серый камзол без единого украшения – казалась продолжением этой ледяной бесстрастности. Дорога заняла меньше дня, но мир за стенками кареты (в которую я заглядывала через узкую щель в дверце) менялся стремительно. Пестрые краски торгового города и зеленые долины остались позади. Мы поднимались все выше, и пейзаж за окном превращался в суровую, величественную симфонию камня и льда. Скалы вздымались к небу черными, острыми пиками. Между ними лежали снежные поля, отливавшие под двумя лунами синим и фиолетовым. Воздух стал таким холодным, что даже внутри кареты я видела свое дыхание.

И вот, на самом краю пропасти, на уступе, который казался неестественным, как будто отколотым от главного хребта гигантским мечом, возник он. Замок Чернокрылых.

Он не был красивым. Он был… подавляющим. Вырубленный прямо в скальной породе, он состоял из острых углов, голых стен и узких, похожих на бойницы окон. Ни резных балконов, ни витражей, ни флагов – только функциональность и оборона. Крыши были покрыты не черепицей, а слоем вечного льда, который сиял под солнцем ослепительно-холодным блеском. От всего сооружения веяло таким безмолвным, равнодушным могуществом, что у меня сжалось сердце. Карета въехала под остроконечную арку ворот, и тяжелые створки из черного железа с глухим стоном захлопнулись за нами. Звук был настолько окончательным, что я невольно вздрогнула. Мы оказались во внутреннем дворе – таком же пустынном и геометрически строгом. Ни деревца, ни кустика, только расчищенные от снега каменные плиты да несколько замерзших фонтанчиков в виде драконьих голов, из пастей которых не била вода.

– Пройдемте, – сказал Элиас, открывая дверцу. Холодный воздух ударил в лицо, заставив меня едва не задохнуться. Он был не просто холодным. Он был колючим, будто тысячи ледяных игл впивались в кожу.

Меня провели внутрь. Интерьеры не стали утешением. Высокие, голые сводчатые потолки. Стены из темного, почти черного камня, освещенные не теплым светом факелов, а холодными голубоватыми шарами, плавающими в железных кронштейнах – ледяными светильниками. Ковров не было. Мебель – массивная, дубовая, лишенная каких-либо украшений, казалось, вросла в пол. Повсюду – тишина. Глубокая, давящая, нарушаемая только мерными шагами стражи в латах и редким, приглушенным перешептыванием слуг, которые скользили по коридорам, как тени, избегая поднимать глаза. Никаких покоев для няни. Меня привели в небольшое помещение в одной из самых высоких башен. Комната была крошечной, с одним узким окном, выходящим в бездонную пропасть. Кровать с жестким матрасом, простой деревянный стул, стол, пустой камин и… дверь, ведущая в смежное помещение. Детскую.

– Ваши обязанности начинаются немедленно, – голос Элиаса разрезал тишину. Он стоял на пороге, не пересекая его, как будто боялся занести что-то нежелательное. – Вы будете находиться с молодым лордом Артемом с шести утра до девяти вечера. Ночью за ним наблюдает специально обученная сиделка. Ваша задача – обеспечивать его безопасность, сопровождать на прогулках, следить, чтобы он принимал пищу и… не навредил себе.

– Не навредил себе? – не удержалась я.

Элиас посмотрел на меня так, будто я произнесла непристойность. – Молодой лорд… нестабилен. Его молчание – не просто отсутствие речи. Это признак глубокого внутреннего расстройства. Он может внезапно застыть на несколько часов, может бесцельно ходить кругами, может… проявлять неконтролируемые магические всплески. Ваша задача – пресекать любые действия, которые могут привести к травме или… привлечь ненужное внимание лорда Игнатия.

От его слов становилось еще холоднее.

– А обучение? Развитие? Игры? – спросила я, чувствуя, как профессиональное начало во мне восстает против этой ледяной инструкции.

Именно тогда Элиас произнес правила. Медленно, четко, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

– Правило первое: Изоляция. Молодой лорд не покидает пределы этой башни и огороженного внутреннего дворика. Вы не выводите его за эти пределы. Вы не общаетесь с другими слугами о нем. Вы не задаете вопросов о его состоянии, прошлом или матери.

– Правило второе: Запрет на магию. Вам запрещено использовать любые магические артефакты или пытаться применять магию в присутствии молодого лорда. Его собственные всплески должны немедленно пресекаться. Если вы заметите неконтролируемое проявление – нажмите на этот камень, – он протянул мне небольшой черный камень с вырезанным руной. – Он подавит любую активность.

– Правило третье, и самое главное: Запрет на эмоции и ласку. Вы не проявляете к молодому лорду никаких эмоций. Ни радости, ни жалости, ни гнева. Вы не прикасаетесь к нему без крайней необходимости. Не обнимаете, не гладите, не берете за руку. Не пытайтесь его развеселить или утешить. Ваше общение должно быть сухим, инструктивным и сведенным к минимуму. Любая эмоциональная привязанность считается вредной и опасной. Это приказ лорда Игнатия лично.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Это была не инструкция для няни. Это была инструкция для тюремного надзирателя. Для смотрителя в доме для неизлечимо больных, где лечение подменялось смирительной рубашкой. Мое сердце бешено колотилось от возмущения и ужаса.

– Почему? – наконец выдавила я. – Он же ребенок…

– Почему – не ваша забота, – отрезал Элиас. Его глаза, холодные, как лед светильников, встретились с моими. – Вы здесь, чтобы выполнять условия контракта. Не пытайтесь быть умнее. Не пытайтесь исправить то, что, по мнению лорда, не нуждается в исправлении, а нуждается в контроле. Ваш предшественник… позволил себе нарушить эти правила. Его контракт был расторгнут досрочно.

Он не стал уточнять, что это означало. Не нужно было. В его тоне звучала тихая, леденящая угроза.

– Молодой лорд проснется через час. Будьте готовы, – кивнул Элиас и вышел, закрыв за собой дверь в коридор. Дверь в детскую оставалась приоткрытой.

Я осталась одна в ледяной тишине. Правила висели в воздухе, как оковы. Я подошла к окну, глядя на бескрайние, заснеженные пики. Я продала год своей жизни. Но я не продавала свою душу. Я не могла стать частью этой машины, ломающей ребенка.

Собравшись с духом, я подошла к двери в детскую и медленно её открыла.

Комната была чуть больше моей, но ощущение пустоты и холода здесь было еще сильнее. Ни игрушек. Ни книг. Ни картин на стенах. Только голая каменная стена, узкая кровать, письменный стол с листами чистейшего белого пергамента и… он.

Мальчик. Артем.

Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, глядя в стену. Он был одет в простую темную рубашку и брюки, слишком свободные для его худенького телосложения. Его черные волосы, такие же, как у отца, были аккуратно подстрижены, но казались безжизненными. Он не двигался. Не обернулся на мой вход. Он просто… существовал.

– Привет, – тихо сказала я, нарушая правило о сухом общении еще до его начала. – Меня зовут Вера. Я буду… проводить с тобой время.

Никакой реакции. Даже намека на то, что он меня услышал.

Я осторожно сделала шаг внутрь. Воздух в комнате был особенно холодным, будто мальчик сам излучал лед. Я обошла его, стараясь попасть в поле зрения. Он сидел, уставившись в одну точку на стене. Его лицо… Боже, его лицо. Это было лицо семилетнего ребенка, но на нем не было ни капли детской мягкости. Черты были утонченными, красивыми, но застывшими, как у мраморной статуи. А глаза… Я увидела их вблизи. Огромные, темные, почти черные. В них не было ни любопытства, ни страха, ни даже привычной для его состояния отрешенности. В них была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, словно кто-то выскоблил изнутри все, что делало ребенка ребенком. Это было страшнее любого крика.

– Запрет на эмоции, – пронеслось у меня в голове. Но как? Как можно смотреть на это и не чувствовать? Как можно видеть живого мальчика, превращенного в прекрасную, безмолвную куклу, и не ощущать острую, режущую боль?

Я знала, что нельзя прикасаться. Но я не могла просто стоять. Я медленно опустилась на корточки перед ним, стараясь оказаться на уровне его глаз.

– Здесь очень холодно, – сказала я мягко, наблюдая за ним. Ни единого мускула не дрогнуло. – Я принесла… – я оглянулась, но принести мне было нечего. – Рассказать историю? Или, может быть, мы можем что-нибудь нарисовать?