София Островская – 0,3 секунды или Глубокая иммерсия (страница 1)

София Островская

0,3 секунды или Глубокая иммерсия

Глубокая иммерсия

Ночной полигон АО «ЗАСЛОН» светился как операционная. Прожекторы выхватывали из темноты бетонную площадку, усеянную датчиками. Андрей стоял за пуленепробиваемым стеклом наблюдательного бункера, чувствуя, как гудит под ногами низкочастотная вибрация.

— Пуск, — раздалось из динамика.

На площадку выехал манипулятор. Шесть степеней свободы, захват с тактильной обратной связью, приводы на основе магнитореологических жидкостей — Андрей знал каждую характеристику, потому что сам участвовал в эргономических испытаниях. Но сейчас тестировали другое: систему предиктивного захвата. С верхней платформы сбросили титановую заготовку. Тяжёлый, почти десятикилограммовый кусок металла полетел вниз, кувыркаясь в воздухе. Человек не успел бы среагировать — время падения меньше полутора секунд. Робот даже не дёрнулся. Он просто уже выставил захват в нужную точку. Заготовка шлёпнулась в стальные пальцы с глухим звоном, даже не качнувшись. Точность — пять микрон. Из динамика ударили аплодисменты. Инженеры в соседней комнате хлопали друг друга по плечам, кто-то крикнул: «Ноль целых три десятых! Он предугадал траекторию за 0,3 секунды!». Андрей не обернулся. Он смотрел на манипулятор, который аккуратно, почти нежно, положил заготовку на конвейер.

Отец не успел бы.

Мысль пришла сама собой, холодная и липкая. Десять лет назад. Такой же ночной цех, только старый, без прожекторов. Станок с ручной подачей. Отец — инженер-станочник высшего класса, мастер спорта по гиревому спорту, руки в мозолях и масле. Он тогда перехватывал упавшую фрезу. Говорят, она соскользнула с фиксатора из-за того, что ночная смена забыла затянуть болт. Человеческая ошибка. Отец успел только выставить ладонь — инстинкт. Фреза вошла в мякоть между большим и указательным пальцами, перерубила сухожилия, раздробила кости. Три операции, ампутация двух пальцев, инвалидность.

«Я просто не рассчитал, — сказал тогда отец. — Думал, успею».

Андрей тогда был студентом-первокурсником. Он поклялся, что сделает всё, чтобы никто больше не платил за чужую невнимательность. И вот — сделали. Роботы не ошибаются. У них нет усталости, нет «авось», нет секундной слабости. Они вычисляют траекторию за 0,3 секунды и никогда не промахиваются.

Почему же мне так тошно?

Андрей провёл рукой по лицу. Морозный воздух с улицы просачивался через вентиляцию, пахло озоном и горячей смазкой. За стеклом робот уже получил новую команду — начал сортировку деталей, перекладывая их с лотка на лоток с механической, бездушной грацией. В кармане завибрировал телефон.

— Андрей Сергеевич? Алла Викторовна, классный руководитель Кати.

Он напрягся.

— Что-то случилось?

— Она уже четвёртый час в нейросимуляции. На уроке. Я попросила снять обруч — она не реагирует. Техподдержка говорит, что отключить дистанционно нельзя, это режим «Глубокой иммерсии». Андрей Сергеевич, это опасно. Вы должны приехать.

Он закрыл глаза. В голове смешалось: летящая титановая заготовка, рука отца в крови, пластиковая дуга на висках дочери.

— Я понял. Еду.

Он уже повернулся к выходу, когда телефон пиликнул снова. Начальник. Трофимов.

— Андрей, ты на полигоне? — голос довольный, праздничный. — Видел? Три десятых секунды, а? Флагманский продукт. Но это цветочки. Завтра у тебя новый проект. Внедряем «СМ-7» в бригаду Виктора Игнатьевича. Ты — ведущий по человеческой части. Не подведи, это флагманский продукт. В прямом смысле — от этого зависит, пойдёт ли серия.

Андрей хотел сказать, что у него дочь в опасности, что ему не до роботов. Но Трофимов уже отключился. Он посмотрел на манипулятор. Тот замер, будто ждал команды. Идеальный, точный, безопасный.

«Только почему от тебя так холодно?» — подумал Андрей и вышел в ночь.

Утро следующего дня. На кухне пахло пережаренным кофе и отчаянием. Андрей механически помешивал в кружке, глядя на дочь. Катя сидела за столом, и тонкая серебристая дуга нейрообруча «НейроЗаслон-3» опоясывала её виски, мерцая синими индикаторами. Девочка не смотрела на него. Не смотрела на остывшую кашу. Она была там.

— Кать. Сними.

Молчание. Только едва слышное гудение — нейросети переваривали очередную симуляцию.

— Катерина. Я сказал.

Она моргнула. Зрачки сузились, фокусируясь на реальном мире — медленно, неохотно, будто выныривала из тёплой воды в холодный воздух.

— Что? — голос раздражённый, срывающийся.

— Сними обруч. Завтрак стынет.

— Я не голодна.

— Это не обсуждается.

Она всё же стянула дугу — резко, бросила на стол. В свете утреннего солнца на пластике блеснул логотип: «АО «ЗАСЛОН». Нейроинтерфейсы нового поколения».

— Доволен?

— Садись есть.

Она плюхнулась на стул, отодвинула тарелку. Андрей сел напротив, пытаясь поймать её взгляд. Не получалось. Катя смотрела в окно, на серую панельную многоэтажку напротив, но Андрей знал — она видит другое. Тот мир, где она не «просто дура с тройкой по физике».

— Как школа? — спросил он, хотя ответ знал заранее.

— Нормально.

— Контрольную по алгебре написала?

— Ага.

— На какую оценку?

Молчание. Катя взяла ложку, поковыряла кашу.

— Кать.

— На два, — выдохнула она. — Но это потому, что тема скучная. В симуляции я за час освоила интегралы, когда проектировала реактор для орбитальной станции. Там оценки не нужны. Там важно, чтобы конструкция не развалилась.

Андрей почувствовал, как привычная волна бессилия поднимается от груди к горлу.

— Катя, симуляция — это игра.

— А школа — тюрьма, — огрызнулась она. — Пап, ты не понимаешь. Там, внутри, я могу быть кем угодно. Инженером, архитектором, хоть капитаном звездолёта. А здесь я просто дура с тройкой по физике, которую никто не слушает.

— Я тебя слушаю.

— Ты контролируешь. Это разные вещи.

Она встала, чтобы уйти, но Андрей заметил на сенсорной панели обруча новый пункт меню. Раньше его не было. Режим «Глубокая иммерсия» — экспериментальная опция от партнёров АО «ЗАСЛОН». Полное отключение внешних раздражителей. Рекомендуемый сеанс — не более двух часов.

— Катя, это что?

Она замерла.

— Ты включала этот режим?

— Это не твоё дело.

— Моё. Я твой отец.

— Тогда веди себя как отец, а не как надзиратель!

Он встал, взял обруч со стола. Катя дёрнулась, но он уже спрятал устройство в карман куртки.

— Ты не имеешь права! — голос сорвался на визг.

— Имею. Пока тебе нет шестнадцати. «Глубокую иммерсию» отключаю. Если узнаю, что ты снова её включила — заберу обруч вообще. Поняла?

Катя сжала кулаки. Глаза блестели от слёз, но она не заплакала. Только выдохнула:

— Ты просто боишься. Что я там счастливее, чем здесь. И ты прав.

Она схватила рюкзак и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задребезжали чашки в серванте. Андрей остался стоять посреди кухни, сжимая в руке тёплый пластик нейрообруча. На логотипе «ЗАСЛОН» блестела капля недопитого кофе.

«Инженер человечности, — подумал он с горечью. — А с собственной дочерью поговорить не могу».

Технологический корпус АО «ЗАСЛОН» встретил Андрея привычным гулом. Здесь пахло не кофе и обидой, а озоном, горячими чипами и стерильным пластиком. Он прошёл через три КПП, сдал биометрию и наконец оказался в лаборатории гибридных систем. Просторное помещение, залитое белым светом. Посередине — платформа с антропоморфным роботом. «СМ-7». СМ — «Синтетический модуль». Седьмая версия. Андрей остановился в двух метрах, разглядывая. Робот был человекоподобным, но только до тех пор, пока вы не приближались. Рост около ста восьмидесяти сантиметров, пропорции тела — примерно как у взрослого мужчины. Лицо — гладкий пластиковый овал без носа и рта. Только две светодиодные полоски вместо глаз, которые сейчас пульсировали мягким голубым светом. Корпус — сочленённые панели из углепластика, между ними виднелись сервоприводы и пучки оптоволокна. Пальцы длинные, с дополнительным суставом — для точных операций.

— Андрей Сергеевич Воробьёв? — голос нейтральный, без интонаций, но чёткий. — Меня зовут СМ-7. Я ваш новый ассистент. Рад сотрудничеству.

— Я тоже, — ответил Андрей, хотя слово «рад» здесь явно не уместно.

Из-за спины подошёл техник с планшетом.