София Фиялова – Село (страница 7)

– Господь с тобой, – Марта снова перекрестилась. – Не в доме она была. Ушла.

– Да я поняла, что ушла, но тело-то…

Грубо получилось, неправильно. Словно бестактно наступила на чужую боль – ведь речь шла не о каком-то далёком, безымянном человеке, а о подруге этой женщины, которая уже успела вызвать у Веры лёгкую симпатию. Но та грубости то ли не заметила, то ли не захотела замечать, сгладив угол молчанием, – или, может, ей всё ещё было неловко за свою прежнюю проговорку:

– Да не в доме, не в доме, – замахала руками Марта. – В лес она ушла. Через год нашли.

Веру замутило – не от жары и не от духоты, а от самой мысли. Ещё прелестнее, значит, в этих лесах и сгинуть можно, став частью местных страшилок. «Грибы и ягоды каждый год вёдрами собирают, чем Вам не фитнес», – так ты говорила, Света? Легко ещё так, шутливо, будто рассказала не про место, где шаг в сторону может превратиться в дорогу в один конец.

– Да ты прости только, Бога ради, – запричитала Марта.

Вера поднялась на ноги, и её тело отозвалось тяжестью, но она не обратила внимания, почувствовав, что сидеть дольше нельзя:

– Ты ни при чём, не извиняйся. Просто это многое объясняет, – отозвалась она. – Я пойду. Воду отнести надо. Спасибо.

– Если что-то ещё захочешь узнать – заходи, – проговорила в ответ Марта. – И, забыла сказать, – Вера обернулась к ней. – Тут волков в прошлом месяце видели. Если ночью услышишь колокол – из дома не выходи. А если на улице – в дом забегай. Это батюшка наш, Николай. Старый уже, спит по ночам плохо. Ему оттуда с холма далеко видно – если что заметит, сразу в колокол звонит. Поняла?

– Поняла, – просто ответила Вера, но про себя чертыхнулась.

Волки, бабки в лесу пропадают. Воду в полдень не бери. Что там ещё Пётр говорил? За речку нельзя и в лес? И с баней ещё там что-то. А дальше что? Бандиты по ночам дома вскрывают? Или тут ещё какая-нибудь колдунья местная есть, и ребятишки исчезают каждое полнолуние?

А, может, Марта просто выдумывает? Или не всё знает – может же быть такое? Слухи ведь тут наверняка множатся быстрее, чем грибы после дождя. Кто-то сказал, кто-то додумал, кто-то перепутал. Да и память у людей – вещь коварная. Особенно в таких местах, где годы идут медленно, но странности случаются часто. Со временем всё перемешивается: рассказы, страхи, личные догадки.

И всё же в голосе Марты не было ни спеси, ни желания напугать. Вера пыталась зацепиться за разумное объяснение, но всё было слишком туманным, будто мир вокруг складывался из полуправды и обмолвок, из взглядов, отведённых чуть в сторону, и пауз, затянутых на полуслове. И всё равно – поверить Марте было легче, чем не поверить.

– Надо будет сходить к этому Николаю, – мелькнуло у Веры в голове. – Пусть расскажет, что тут за правила такие странные. И у Петра нужно спросить, почему они с сестрой не стали ей рассказывать про обстоятельства ухода своей матери.

Знала бы – ружьё купила.

И пуль: обычных и серебряных.

Глава 3. Крыша

Когда Вера подходила к дому, глядя себе под ноги, чтобы ненароком не наступить в какую-нибудь выбоину на дороге и не расплескать воду из ведра, было около полудня. Только заприметив знакомый забор, она, погружённая в свои неспокойные мысли, подняла глаза и почувствовала, как сердце ухает в пятки. На крыше, скрываясь за раскидистыми ветвями растущей у дома яблони, мелькнуло что-то.

Но испуг тут же рассеялся – с крыши донёсся стук, и Вера вспомнила, что Пётр собирался чинить крышу в её доме – такой был уговор. Она толкнула калитку, поставила ведро у крыльца и только собралась подняться по ступенькам, как услышала за спиной шорох.

– Не пугайся, – сказал Пётр. Он опирался о забор, курил и щурился, глядя против света. – Я думал, ты в доме.

У его ног стоял чемоданчик, вид у которого был такой, будто он уже не первый год сопровождал Петра в поездках и пережил и дожди, и пыльные дороги. Сам Пётр был одет в то, что называется «не жалко» – стандартный костюм любого деревенского обывателя, готовящегося заниматься работой, сопряжённой с риском испачкаться.

Вера указала на крышу:

– А я думала, ты там. Стук был.

Пётр медленно перевёл взгляд к ветвям яблони и несколько секунд молчал, но потом, словно решив не придавать этому значения, пожал плечами и отвёл глаза:

– Может, ветер. Или птица какая. Но сейчас полезу, вон инструменты. Крышу ж обещал залатать.

Вера шагнула внутрь дома, стараясь показать, что ничего странного не замечает, и не было сейчас этого неожиданно закончившегося разговора с Мартой. Шерлок сидел у входа в спальню с выпученными глазами, устремлёнными в потолок, и даже не шелохнулся, когда хозяйка вошла в комнату.

– Ты чего? – спросила Вера.

Кот отступил, почти прижимаясь к полу. Его уши легли назад, и из горла вырвалось низкое, сердитое шипение, в котором слышалось не столько предупреждение, сколько откровенное неприятие. Вера на миг застыла, всматриваясь туда же, куда был направлен взгляд Шерлока, а потом фыркнула – скорее для себя, чем для него, отгоняя лишние мысли:

– Мыши? Только этого не хватало.

Вера взяла со стола тетрадь, приготовленную для Петра, и вернулась к входу в дом – неторопливо, почти машинально, но с тем внутренним напряжением, которое мешало просто промолчать. В пальцах тетрадь казалась шероховатой и чуть тёплой, как будто успела вобрать в себя утреннее тепло кухни.

– Ты чего не заходишь? – спросила она, останавливаясь на верхней ступеньке крыльца.

Пётр выдохнул дым – медленно, с задержкой, выпуская из себя не только табачный чад, но и что-то, застрявшее глубоко внутри, – и негромко сказал, не глядя на Веру, а обращаясь куда-то в сторону:

– Я туда больше не вхожу.

Надо было, пожалуй, промолчать, сглотнуть реплику и позволить ей утонуть где-то в глубине, не поднимая волн. Но слова уже теснились на языке, а вместе с ними – недовольство, поднимающееся клубами из недр души. Оно распирало изнутри, искало выход, не позволяя ни выдохнуть спокойно, ни остаться в стороне, пока Пётр между делом перечёркивал правду молчанием.

– Из-за неё? – спросила Вера холодно.

– Из-за кого? – Пётр глянул на неё резко.

– Из-за Пелагеи, – возникла напряжённая пауза. – Ты же знал, что она не просто умерла, – продолжила Вера, подходя ближе. – Знал, что ушла в лес. Почему вы со Светланой мне не сказали?

Пётр сжал сигарету в пальцах так, что у него побелели костяшки. Лицо его потемнело, стало жёстким, неподвижным, и в этом выражении читалось не столько раздражение, сколько усилие – не сказать лишнего:

– Света решила, не надо. Дом нормальный, мол. Живой.

– Живой? – переспросила Вера.

– В смысле – не гнилой. Крепкий, – Пётр стряхнул пепел с сигареты. – А тебе и так тяжело было. Мы подумали – ну, зачем?

Слово «тяжело» резануло слух. С чего бы это ей было тяжело? Откуда он это взял? Вера хотела было спросить, но были темы поважнее, и, если выбирать, лучше уж было держаться за них, пока разговор не ускользнул в сторону:

– Значит, это всё, что вы решили мне не рассказывать? Что она ушла? – Вера прищурилась. – И что её потом нашли?

Пётр медлил. Он чуть переместил вес с ноги на ногу, затянулся, выпустил дым в сторону, словно надеялся, что вместе с ним улетучится и необходимость говорить:

– Нашли, – всё же подтвердил он с тихим выдохом. – Уже весной. В лесу, на опушке. Просто лежала, – он поднял глаза. – Не хотели мы тебя пугать. Ты не местная, городская. А тут… Ну, тут свои порядки.

– Какие?

Пётр пожал плечами. В нём не было ни равнодушия, ни легкомыслия – скорее утомлённое, почти обречённое признание, что он расскажет, но объяснять не станет:

– Не брать воду из колодца в полдень. Не оставлять хлеб открытым. Когда колокол звонит – не выходить на улицу…

Пётр ещё что-то говорил, но Вера смотрела на него, уже не слушая, а ища в его лице… Бог весть, что: страх, безумие, иронию? Создавалось впечатление, что все, кто встретился ей в этом селе за утро, говорили с ней на каком-то своём языке, заранее сговорившись разыграть новенькую, проверяя, как долго она продержится, прежде чем поддастся общей странности.

Кто в здравом уме поверит, что есть какие-то определённые часы, когда можно набирать воду, например? Хлеб открытым – да и вообще любую еду – оставлять летом в деревенском доме – дурацкая затея, если не хочешь, чтобы в блюдо заползло что-нибудь членистоногое.

– Ты всё это всерьёз? – перебила собеседника Вера.

– Я здесь много лет прожил, следуя этим правилам, – ответил Пётр, бросая бычок на землю и прижимая его ботинком. – А ты – смотри сама.

Он повернулся, закрывая спиной разговор, поднял чемоданчик с инструментами – тот глухо звякнул внутри, отозвавшись железом, – и зашагал в сторону заднего двора. Вера смотрела ему вслед, чувствуя, что от неё уходит не человек, а возможность хоть что-то сейчас прояснить.

– Постой! – окликнула его Вера, двинувшись за ним вслед. – Я кое-что в доме нашла. Кажется, это твоей мамы. Забери.

Пётр уже почти скрылся за углом дома, но всё же замедлил шаг. Когда расстояние между ними сократилось, Вера протянула ему тетрадь, зажатую обеими руками – вещь, которую стоило вернуть во что бы то ни стало. Пётр остановился, но не обернулся:

– Нет. Оставь у себя.

– Это ведь её почерк, её письма… – начала было объяснять Вера.

– Я сказал: не надо, – бросил Пётр глухо.