София де Шуазёль-Гуфье – Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года (страница 4)
– Напротив, сир, – ответила я, – это я подвергла сильному испытанию терпение и, главное, память графа.
– В чем же?
– Относительно его путешествия, и постоянно убеждалась, что он ничего не помнит.
– О, если бы кто-нибудь сумел заставить гофмаршала вспомнить хоть что-то, это было бы чудо.
Мы некоторое время побеседовали стоя, потом его величество, отведя графиню в сторону, сказал ей:
– Мадам, я хочу просить вас об одолжении; поскольку я сделал все, что вы пожелали, надеюсь, вы доставите мне удовольствие тем, что не станете беспокоиться и не встанете завтра слишком рано из-за меня.
Графиня возражала, но безуспешно; его величество поклонился всем дамам и остановился на пороге бильярдной, где граф Толстой указал ему его апартаменты. Мы остались с этими господами, упрашивая о том, чего они не решались нам разрешить: позволения ослушаться его величество. Тогда мы отправили их вымолить это позволение. Император вернулся сам и привел тысячу доводов: что на его совести будет усиление насморка графини, которая ответила ему, что сильнее разболеется от беспокойства из-за неисполнения своего долга; лично я сказала, что мы все решили подвергнуться риску наказания за ослушание, а Доротея – что мы будем на ногах раньше подъема в войсках, расположенных в Вилькомире. Мы говорили все разом; сопровождавшие императора господа заступались за нас. Государь, улыбнувшись, окинул нас неподражаемым взглядом, и, строя любезные гримаски нетерпения, уходя и возвращаясь снова, потому что эта сценка явно доставляла ему удовольствие, судя по живости и изяществу его движений, наконец, видя, что не победит наше упорство, он попрощался, поцеловав ручки всем нам, сколько нас было, и пожав их на английский манер с теми улыбкой и взглядом, что придавали такую утонченность его чарующему лицу. Он проявил свою доброту еще и тем, что вышел из своей спальни, чтобы расцеловать старого графа Морикони в обе щеки и приказать ему не подниматься рано утром.
После этого мы разошлись, но совершенно не собирались спать. Мы с Доротеей, не раздеваясь, бросились на кровать и провели ночь в разговорах об уникальной обходительности этого любезного государя. Я приказала своему слуге разбудить меня в четыре часа, и он, из страха проспать, бодрствовал всю ночь в компании с камердинером, портным его величества, немцем, как и он, проведшим ночь, гладя мундир императора, который тот носил четырнадцать лет, и славя его доброту.
В четыре часа, полностью одетые, мы пришли в гостиную. Нам сказали, что его величество уже встал и попросил позволения выпить свой собственный чай, настоящий китайский чай из Вяхты по сто франков за фунт. Я говорю об этом со знанием дела, поскольку пила его на протяжении двух месяцев, когда пользовалась гостеприимством его величества в его летних резиденциях в Санкт-Петербурге, всего за год – увы! – до его кончины. На это печальное воспоминание, сделанное в данной книге, у меня есть извинение: из всех упомянутых мною здесь особ, жива сейчас я одна!
Пока мы ожидали его величество, нам рассказали, в числе прочих подробностей, что император всегда спит на кожаном матрасе, набитом соломой, и на такой же подушке, что однажды он уволил своего лакея, не разбудившего его в указанный, очень ранний утренний час, и что с тех пор лакеи сделались очень точными и не давали ему проспать даже лишней четверти часа.
Мы не сводили глаз с дверей гостиной; наконец она открылась, появился император! Выглядел он очень импозантно. Мы все стояли кружком. Его величество подошел с большим изяществом и достоинством к супруге нотариуса:
– Мадам, я вынужден вас упрекнуть; вы приняли меня не как старого знакомого, вы причинили себе беспокойство из-за меня, вы отдали мне свою спальню. Если бы я об этом знал заранее, то никогда бы не потерпел…
И произнес еще тысячу милых слов, на которые добрая графиня отвечала глубокими реверансами и отрывистыми репликами, а я тем временем так хотела подсказать ей множество ответов. Все сели. Император спросил, когда мы поднялись. Два часа назад, потому что было уже шесть. Он покачал головой. Генеральша сказала ему, что впечатления вечера совершенно прогнали сон. Он обратился к нам:
– А вы как провели ночь?
Мы ответили:
– За разговорами из боязни проспать.
Он состроил небольшую мину, качая головой в своей особой манере, которая ему очень шла. Впрочем, в ней всегда были свои нюансы, в зависимости от того, к кому он обращался. К мужчинам – с большим достоинством и в то же время с приветливостью; к лицам своей свиты – с почти фамильярной добротой; к пожилым женщинам – с уважением; к тем, кто помоложе, – с большой галантностью, с тонкостью, почти с кокетством, а этот, казалось, улыбающийся взгляд проникал всюду.
Когда объявили, что все готово к отъезду, мы, несмотря на запрет его величества, последовали за ним на крыльцо. Император вскочил в свою коляску, где принялся устраиваться, чтобы найти место среди множества свертков; обер-гофмаршал поспешил надеть дорожный редингот, но просунул руку под подкладку рукава и никак не мог закончить одевание, отчего мы едва не расхохотались в присутствии его величества, который на прощание махал нам рукой до самого поворота дороги.
Глава 3
Через час после его отъезда мы пошли прогуляться и встретили старого добряка ксендза, все еще пребывавшего в умиленном состоянии; он рассказал нам, что ожидал у дороги проезда императора, чтобы благословить его распятием. Увидав это, император вышел из коляски и, взяв крест, поцеловал его; ксендз хотел поцеловать ему руку, но он выхватил ее и поцеловал руку ему. Он любил священников нашего культа, он любил наши сельские церкви и порой заходил в них, чтобы успокоить душу, отвлечься на мгновение от суеты мира и дел, от забот власти, этих настоящих шипов в царском венце. Думаю, что именно в этой поездке император, оторвавшись от свиты, зашел в маленькую, одиноко стоящую церковь, где молодой викарий служил мессу. Увидев коленопреклоненного молодого военного, тот подал ему дискос и хотел, как рассказывали, поцеловать несколько облысевший и сильно надушенный лоб этого офицера, который поцеловал ему руку. Позже он узнал, что это был император собственной персоной. Выйдя из церкви, император увидел пожилую женщину, собиравшуюся сесть в свой скромный экипаж. Император спросил ее, куда она едет.
– В Вилькомир.
– Я тоже туда еду; не угодно ли вам сесть в мою коляску? Так вы доедете быстрее.
Славная дама не заставила себя упрашивать, резво забралась в коляску императора и уселась рядом с ним. По дороге зашел разговор о делах старушки, которая пожаловалась на затянувшийся дорогостоящий судебный процесс и на то, что у нее нет покровителя, способного помочь в разрешении дела.
– А почему вы не подаете прошение на имя Виленского генерал-губернатора?
– Он славный человек, но его секретарь ничего не делает без подношения, а мне нечего ему дать.
– Дайте мне ваше прошение, – сказал ей император, – я сам займусь им.
– Оно у меня здесь, в сумке, – ответила женщина, с сомнением разглядывая неизвестного ей молодого офицера, казавшегося столь уверенным в себе.
– Давайте, давайте, – повторил император. – Я все устрою.
И взял прошение.
Наконец, поскольку все в мире рано или поздно заканчивается, они приехали в Вилькомир.
Можете вообразить себе изумление бедной женщины, когда она увидела бегущих генералов и вытягивающихся в струнку, салютующих шпагами адъютантов в блестящих мундирах, а также удивление военных, увидевших императора в столь жалком обществе. Конечно, не могло быть и речи ни о смешках, ни о злословии. Верх счастья: император приказал вручить попутчице собственноручно написанную записку; и, говорят, она выиграла свой процесс. Император Александр необычайно любил устраивать такие сюрпризы и путешествия инкогнито, даже без своего Джаффара[13] Толстого.
Однажды, пешком направляясь к почтовой станции, он в одиночестве заходит в приличный с виду дом и попадает на своего рода праздник: барышня, хозяйка дома, играет на пианино. Он просит ее продолжать, а потом вежливо просит дать ему чашку чаю. Барышня, как рассказывают, более красивая, чем радушная, отвечает, что все здесь приготовлено для встречи его величества, которого ожидают с минуты на минуту. Пришлось императору дожидаться прибытия своей свиты, чтобы раскрыть собственное инкогнито. Если кто был смущен, то это, без сомнения, юная особа.
В другой раз один провинциальный помещик, добряк, толстяк и весельчак, напоил оставшегося неузнанным его величество, который ему очень понравился и которого он принял за обычного гвардейского офицера.
– Ну почему ваши товарищи не похожи на вас? Они грубые, высокомерные, требовательные? – жалуется помещик, в общем, выражает свое презрение к ним.
Император прощается с помещиком, который спрашивает его имя.
– Меня зовут, – отвечает, смеясь, его величество, – меня зовут порядочный человек.
Очарованный этой шуткой, помещик нежно целует императора в обе щеки и говорит:
– Ну что ж, мой дорогой порядочный человек, счастливого пути и да поможет тебе Бог.
В этот момент раздается шум подъезжающих карет, стук копыт, и в дом вбегает вся свита, ищущая императора. Перепуганный помещик смотрит и не верит своим глазам. Он падает на колени, моля о прощении.