София Баюн – Мы никогда не умрем (страница 8)
«В деревне есть библиотека?»
– Наверное.
«А есть в деревне женщина, у которой красивый сад или большой огород?»
– Я не знаю, Мартин, я совсем там ни с кем не общаюсь. Не хочу, они странные… мне и дома хорошо.
«Вик, это деревня. Тут ты или дружишь с людьми, или ты чужой. А чужих, что-то мне подсказывает, здесь не любят».
– И что мне, тащить с собой ведро корок в деревню?! – огрызнулся Вик, замыкаясь.
«Вик? Вик, ты меня слушаешь?» – настойчиво спросил Мартин.
– Ну…
«Я не хочу тебя заставлять. Я сам не испытываю… мне не страшно голодать. Или болеть. Но я не хочу, чтобы ты голодал. Тебе… тебе нельзя, понимаешь?» – в голосе Мартина послышалась растерянность.
Он никак не мог уместить в правильные слова все, что испытывал, когда Вик меланхолично смотрел в потолок, лежа на скрипучей кровати, и представлял облака. Не мог объяснить, что ребенок должен читать книги. Гулять, общаться с другими детьми. И главное есть вовремя, а не ждать по полтора дня, пока отец сунет ему ломоть хлеба с растаявшим белесым маслом и стакан молока.
Отец будто пытался заботиться о мальчике. Только Мартин видел, что это фальшивая забота. Когда отец выдавливал из себя очередное: «Ты это…не шляйся долго», это вовсе не означало, что можно не пропадать на улице хоть до следующего дня. Однажды Анатолий привез из города какие-то семена и дешевую пластмассовую машинку. И Вик, и Мартин с одинаковым изумлением уставились на подарок, искренне недоумевая, что с ним делать-то нужно?
Но Мартина после удивления словно плетью стегнула ненависть. Ему хотелось взять игрушку и заколотить Анатолию к глотку. Жестокое, осмысленное, не детское желание заставило его повернуться лицом к темноте и отойти от проема. Чтобы Вик не узнал, как он представляет себе острые края пластиковой кабинки, застрявшие в брыластом горле его отца. У Мартина было много причин ненавидеть его, но Вику он не об этом ни за что не скажет. Не сейчас.
А Вик, приняв подарок полоснул сознание светлой, детской надеждой. И не замутненной ничем радостью – это папа. Подарил ЕМУ.
Машинка стояла на полке, и Вик каждый день вытирал с нее пыль.
И сейчас Мартину нужно было сказать мальчику, что его отец неправ. Что он его не защитит. Не вырастит. И не воспитает. Что придет осень, и Вик, голодавший все лето, начнет болеть. Что Мартин трижды проверил, какие щели в оконных рамах он заклеит, а какие – не сможет. Что по дому ходят сквозняки и что…
Все слова были не те.
«Я хочу сделать так, чтобы всестало хорошо», – сократил тираду до конечной цели Мартин.
– Ладно. Зачем мне тетка с садом? – примирительно сказал Вик.
Он почувствовал, что друг волнуется. Это было необычно. Мартин ведь, наверное, его любит. Правда Вику было бы достаточно той любви, которая становилась светящейся рыбкой в темноте. Другой он не понимал. Была, правда, еще мать. Но ее любовь была какой-то животной, на грани одержимости, и этим отталкивала. А Мартин… заботился. И мир правда становился лучше. Вик твердо решил, что сегодня ночью он Мартину все расскажет. И он поймет его. И не станет сердиться. Или расстраиваться, как сейчас.
«Мы попросим у нее помощи. И посмотрим, как там все устроено», – туманно ответил Мартин.
– Пойдем завтра. Мартин?.. Там в ведре три картошки видел, ты с ними умеешь что-то делать?
«Разберемся», – вздохнул он.
Мартин тоскливо думал о том, что ему хотелось бы дать Вику то, что он не получал от отца. Что он плохо умеет умещать тепло в слова, но научится. Обязательно. А пока он сделает так, чтобы мальчик нормально питался.
А Вик думал, как же это несправедливо, что Мартин не любит отца. Что в этом мире все неправильно, отец почему-то не хочет любить мать, Мартин отца, а мать не любила Леру. Лера любила только его. А он любил их всех. Но почему-то они никак не хотели мириться.
«Вик? Тебе легче, когда ты плачешь?» – осторожно спросил Мартин.
– Нет, – прошептал он, вытирая предательские слезы.
«Врешь. Не надо плакать. Прости, я… я хорошо отношусь к твоему папе. Правда. И ты, я уверен, скоро увидишься с сестрой. И когда-нибудь у тебя будет хорошая, дружная и любящая семья», – через силу соврал Мартин, впрочем, не выдав себя.
– Но не сейчас, да?..
«Наверное… но не из-за меня. Правда. Ты мне веришь?»
– Верю.
Мартину нельзя было не верить.
Даже когда он врал.
…
– Мартин? Мартин, ты меня слышишь?
«Да. Что случилось?»
– Ты видел мою сестру?
«Я… тоже ее помню. Она красивая и добрая девочка. Я уверен, она скоро тебе напишет», – ответил Мартин.
На самом деле воспоминания о Лере горчили и тянули тоской. Но не потому, что Мартин чувствовал к ней хоть тень любви Вика и от этого скучал по незнакомому ребенку.
Он вспоминал ее похожей на мокрого воробья. Она была маленькая. Худая, лохматая, большеглазая и действительно красивая. Но в памяти Вика она осталась с неподходящей, слишком взрослой, печатью обреченности на лице. Такой Вик запомнил ее, уезжая.
– Я… я по ней скучаю. Мне ничего не хочется. Все… противно. И неправильно. Ты не думай, что я трус. Я там, дома, темноты тоже боялся. Но я был старший, должен был ее защищать. А теперь мы оба боимся, она там, я здесь и… все неправильно.
Вик подавился тирадой, уткнулся носом в острые колени и заплакал.
Мартин медленно досчитал до десяти, давая себе время подобрать слова. Что он, значит, повел себя, как все окружающие мальчика взрослые? Отец ведь тоже думает, что заботится о нем на свой манер.
«Послушай. Послушай меня. Я про этот мир еще мало знаю. Но понял, что он несправедлив. Но это не значит, что он жестокий и плохой. Он очень красивый, только… не всегда правильный. Но я правда стараюсь сделать его для тебя лучше. Не могу вернуть тебе сестру. Но я верю, что вы друг друга не забудете. И будете очень-очень любить. И встретитесь скоро… Вот, смотри».
На этот раз Мартин не был уверен, что у него получится. Но у Вика хорошее воображение. Он видел дракона в небе, а значит…
Лера сидела на краешке кровати, кутаясь в плед. Ее лицо светилось тысячей синих огоньков. Они смотрели друг на друга, и монстр с тысячей глаз, притаившийся в коридоре, лопнул, как мыльный пузырь, не оставив темного, липкого следа на стенах и полу.
Мартин чувствовал нарастающую, морозную дрожь, но упрямо заставлял себя вспоминать этот чужой образ, заставив его двигаться, протянуть руку и коснуться кончиками пальцев протянутой ладони Вика.
В ту же секунду образ погас.
– Мартин?
«Прости, я не смог дольше».
– Спасибо, – серьезно сказал Вик, закрывая глаза.
Действие 4. Катастрофа
Дни потянулись бесконечной чередой. Хорошие были дни, золотые от солнца, песка и пшеничных полей.
Зеленые от леса и травы.
Пронзительно-голубые от неба и воды.
В тот день Мартин влез в окно поздним вечером. Отец спал на кухне, лицом вниз. Мартин не рискнул идти к себе в комнату, и они с Виком заночевали на чердаке.
Вик написал письмо Лере, и они с Мартином отнесли его на почту. Пусть у нее будут те письма – он будет писать еще.
Спустя пару недель пришел ответ. Несколько листов, исписанных округлым, размашистым почерком Полины. Там было и для Вика. Лист, начинавшееся со слов «Сыночек мой любимый». Анатолий сжег письмо в пепельнице. Другой лист, где письмо начиналось с «Братик!..» подумав, отдал сыну. Вик разбирал почерк до вечера. Лера диктовала маме свои простые детские переживания и любовь. Любовь была видна в каждом ее слове, она звенела в каждом предложении, согревая кончики пальцев при прикосновении к листу. Мартин молча наблюдал и радовался тому, что у Вика наконец-то заблестели глаза.
Он научился собирать в лесу ягоды и искать грибы. Ему даже удавалось что-то сушить на зиму. У той же женщины он взял удочку, и смог не только напроситься с местными мальчишками на рыбалку, но еще и заставить научить его ловить рыбу.
Рыбу Мартин потрошил сам, живую, серебристую и пахнущую тиной.
Наконец-то Мартин смог обратить внимание на что-то, кроме того, как не дать другу умереть от голода.